Тело Софии Андреевны Вороновой помнило слишком много.
Тридцать шесть лет, сто шестьдесят пять — цифры, которые уже ничего не значили. Значило другое: мягкие, чуть тяжёлые бёдра, которые расходились медленно и красиво, стоило ей сесть или наклониться. Тяжёлая, упругая грудь, которая жила своей жизнью — тёмные широкие ареолы, соски, мгновенно твердеющие от любого чужого взгляда или от холодного воздуха. Под душем вода стекала по ключицам, собиралась в ложбинке между грудей и дальше, по плоскому животу, где после родов осталась едва заметная, почти стыдливая мягкость. Она иногда проводила по ней пальцами перед зеркалом — медленно, вопросительно, будто спрашивала тело: «Ещё можно?» И тело отвечало. Всегда отвечало.
Между ног — густые тёмные волосы. Она бреет их только перед редкими свиданиями. В обычные дни просто коротко подравнивает, оставляя мягкую тень, которая пахнет ею самой. Кожа бледная, с россыпью почти незаметных родинок на плечах и одной — совсем крошечной — чуть ниже пупка. Когда она стоит голая под горячей водой, голова уже устала, а тело всё равно хочет. Долго, жадно, без спроса.
Тёмно-русые волосы до лопаток каждое утро она собирает в тугой, жёсткий пучок — рабочую маску. Вечером, когда шпилька выскальзывает, волосы падают тяжёлыми прядями на плечи и спину, и она становится другой. Мягче. Опаснее. Доступнее. Серо-зелёные глаза с тонкими морщинками у уголков смотрят устало и остро одновременно. Эти морщинки — цена бессонных ночей, когда сын был маленьким и болел, и цена тех других ночей, когда она лежала одна, тихо трогала себя и кусала подушку, чтобы он не услышал.
Лицо красивое — высокие скулы, чуть полные губы, которые почти никогда не красят ярко. На работе её считают строгой и справедливой. В жизни она просто очень устала. Устала быть сильной. Устала быть одной. Устала делать вид, что ей достаточно.
В 17 лет она забеременела от Игоря — своего первого и единственного на тот момент парня. Он был старше на три года, красивый, громкий, умел целовать так, что у неё тряслись колени. Они занимались сексом в его старой «девятке», на заднем сиденье, быстро и жадно. Когда тест показал две полоски, Игорь сказал: «Ну, поженимся, что ли». Свадьба была скромной. Секс после свадьбы стал другим — он брал её грубо, иногда пьяный, иногда просто злой. Она терпела, потому что «муж». В 21 год брак развалился окончательно. Игорь пил, пропадал на дни, а однажды просто не вернулся. София осталась с четырёхлетним Максимом, пустой квартирой и долгами.
Тогда она работала на двух работах: днём — продавцом в магазине бытовой техники, ночью — уборщицей в офисном центре. Спала по четыре часа. Иногда, когда Максим уже спал, она садилась на край ванны и плакала беззвучно, прижимая ладони к лицу. Секса не было почти пять лет. Когда наконец появился первый послеразводный мужчина — коллега с прошлой работы — она кончила так сильно, что испугалась собственного голоса. После этого ещё долго ненавидела себя за то, как сильно ей это было нужно.
Сейчас она менеджер среднего звена в логистической компании. Ведёт крупных клиентов, решает, какие фуры куда поедут, разруливает срывы поставок, спорит с водителями и с начальством. На работе она собранная, говорит коротко, смотрит прямо. Коллеги уважают и немного побаиваются. Никто не знает, что вечером она иногда подолгу стоит под горячим душем, прислонившись лбом к плитке, и думает о том, как её сын уже выше её, как у него низкий голос, как он пахнет после душа — чисто и по-мужски.
Максим был высоким, худощавым, уже с широкими плечами и жёсткими, взрослыми линиями рук.
час моего времеми