— Я закончил, потому что не мог смотреть на тебя. Я ненавидел себя за то, что не могу дать тебе то, что ты заслуживаешь. Я — пустота. Я — холод. Я сжигаю всё, к чему прикасаюсь. И я смотрел на тебя — на твой смех, на твою кожу, на твою веру в меня — и знал, что оставлю тебя ничем. Я ушёл, потому что я не хотел тебя убивать.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ, который у меня есть.
— Ты трус.
— Да.
— Ты сломал меня. Ты оставил меня умирать в одиночестве. Ты думаешь, это было спасение? Ты сделал больнее, чем мог бы сделать, если бы оставил всё как есть.
— Я знаю. Я знаю это каждую секунду. Ты думаешь, я не знаю, что я сделал с тобой? Я знаю. Я знаю, что ты не спала. Я знаю, что ты сидела на кровати и смотрела в стену. Я знаю, что ты искала выход. Но ты не хотела ничего менять. Я знаю всё.
— Тогда зачем?..
— Потому что я боялся, что я сделаю тебя несчастной. Я уже делал тебя несчастной. А ты не хотела становиться счастливой.
— Ты сделал меня пустой.
— Я знаю.
— Я была пустой три года.
— Я знаю.
Она вскочила. Не знала, куда идёт — просто не могла больше сидеть, слушать его голос, чувствовать его присутствие. Она сделала шаг, потом второй, и ударилась о стену — преграда, которая не давала ответов. Она стукнула по ней кулаком, и звук был глухим, мёртвым.
— Зачем ты здесь?! — крикнула она. — Зачем ты сидишь рядом? Чтобы наслаждаться моей агонией?
— Нет.
— Тогда зачем?!
Она услышала, как он встал. Шаги — медленные, уверенные — приблизились к ней. Она сжалась, готовая к удару, к толчку, к чему угодно, но он остановился в шаге от неё. Она чувствовала его тепло — оно исходило от него как от печи, и это тепло было ненавистным, потому что она хотела прижаться к нему.
— Я здесь, — сказал он, — потому что я не могу быть где-то ещё. Потому что ты — моя единственная слабость. Потому что я ненавижу тебя за то, что ты сделала со мной. И потому что я люблю тебя за то же самое.
— Что я сделала?
— Ты заставила меня чувствовать. Ты заставила меня хотеть быть лучше. А я не умею быть лучше. Я умею только разрушать.
— Тогда разрушь меня, — сказала она. — Ты уже это сделал. Чего ты ждёшь?
— Я жду, — сказал он, и голос стал хриплым, — чтобы ты сказала мне, что я не чудовище. Чтобы ты сказала мне, что я могу быть другим. Но ты не скажешь этого, потому что я чудовище, а ты меня просто ненавидишь.
Она подняла руку. В темноте она не видела его лица, но нащупала его щёку —горячую и сухую. Она провела пальцами по его скуле, по границе челюсти, и он замер, как камень. Он ждал пощечины.
— Ты чудовище, — сказала она.
— Я знаю.
— Но я тоже чудовище. Потому что я всё ещё хочу тебя. Даже после того, что ты сделал. Я хочу тебя, и я ненавижу себя за это.
Он ничего не сказал. Но его рука поднялась и накрыла её ладонь, прижимая её к своей щеке. Его кожа была горячей, и она чувствовала, как бьётся его пульс на запястье — уже не ровный, а быстрый, сбитый.
Дружок