Потом она сама расстегнула его штаны, достала уже твёрдый, горячий член и обхватила его сухой, сильной рукой.
— Ого... — усмехнулась она. — А деревенские парни, оказывается, не все мелкие. Хороший инструмент. Жаль, что ты его прячешь среди крестов.
Она опустилась на колени прямо на траву. Иван хотел остановить её — «не надо, я... вы...» — но слова застряли, когда тёплый, влажный рот сомкнулся вокруг головки. Анна сосала медленно, с умением, которого у молодых девок не было и в помине. Язык кружил, губы сжимались, а глаза смотрели снизу вверх с такой наглой нежностью, что Ивану хотелось одновременно закрыть лицо руками и кончить ей в рот прямо сейчас.
Он не выдержал долго. Схватил её за косу, оттянул голову назад и сам опустился на колени. Поцеловал её — жадно, неумело, со вкусом табака и чего-то горьковатого. Анна рассмеялась ему в рот.
— Вот теперь не стесняешься. Хорошо.
Она стянула юбку, осталась в одной нижней рубашке, которая тут же уехала вверх. Между ног у неё было темно, густо, влажно. Иван провёл пальцами — и она выгнулась, застонала громче.
— Давай, парень. Не мучай старуху.
Он вошёл. Медленно сначала, потому что было стыдно, потому что она смотрела на него своими чёрными глазами и улыбалась. Потом быстрее. Глубже. Анна обхватила его ногами, впилась ногтями в спину и шептала ему в ухо всякую грязь — про то, как давно никто её так не трахал, про то, что мёртвые наверняка завидуют, про то, что завтра она расскажет всей деревне, какой у Ивана толстый хуй, если он не придёт снова.
Он кончил первым — с громким, почти жалобным стоном, прямо внутрь. Анна не остановилась. Она перевернула его на спину, села сверху и продолжала двигаться, пока сама не задрожала, сжимая его ещё полутвёрдый член. Потом легла рядом, достала из-за пазухи кисет и скрутила самокрутку.
— Завтра придёшь, — сказала она спокойно, будто обсуждала погоду. — Я буду здесь. Если не придёшь — я сама к тебе домой приду. И тогда уже стесняться будет не перед кем.
Иван ушёл домой шатаясь. Всю ночь не спал. Утром смотрел на себя в зеркало и краснел. «Что я сделал... с цыганкой... на кладбище... ей же за пятьдесят...»
Но вечером ноги сами понесли его на погост.
Анна ждала. В этот раз она была в другой юбке — короче, с разрезом. И без белья.
Они трахались стоя, прижавшись к холодной стене часовенки. Потом она опустилась раком на чью-то могильную плиту, и Иван, уже не стесняясь, брал её сзади так жёстко, что крест рядом задрожал. Анна хохотала в голос:
— Осторожнее, Иван! А то дед Семён проснётся и потребует свою очередь!
На третий день он пришёл раньше. На четвёртый — принёс одеяло. На пятый она уже ждала его с бутылкой самогона и куском чёрного хлеба.
Секс становился всё более безумным. Однажды она заставила его лизать её, стоя на четвереньках над свежей могилой. В другой раз — трахала его пальцами, пока он стонал, уткнувшись лицом ей в грудь. Иногда она рассказывала ему истории о своих прежних мужчинах — цыганах, солдатах, даже одном попе — и смеялась, когда он ревновал.
А Иван всё равно краснел. Каждый раз, когда она стягивала с него штаны, он бормотал: «Анна... вам же... я же... вы старше...» А она только улыбалась и садилась ему на лицо.
— Стесняйся, милый. Стесняйся. А потом трахай меня так, будто тебе завтра умирать.
Недели шли. Деревня начала шептаться. Кто-то видел, как Иван по вечерам уходит в сторону погоста. Кто-то слышал странные звуки из-за часовенки. Старухи крестились.
"Мамуль" переведенно с француского