собой, не поворачивая головы. Она чуть улыбнулась.
— Подвинься, — сказала она.
Он подвинулся.
Она легла на лежанку — голая, липкая, с мокрыми губами и саднящим телом. Вытянулась, поёжилась от прикосновения холодного кожаного чехла к разгорячённой коже. Потянулась — как кошка, медленно, с наслаждением.
Лёха залез в кабину, сел за руль. Завёл мотор. Фура дрогнула и покатилась по трассе. За окном проплывали фонари, и их свет падал на её голое тело полосами — свет, тень, свет, тень.
Рита закрыла глаза. Она была не пленницей, не шалавою, не попутчицей. Хозяйкой. Она сама выбрала эту кабину, этих мужиков, эту трассу и всё, что на ней произошло. И завтра она выберет снова.
С этой мыслью она заснула — с улыбкой на губах, под шум мотора и далёкий вой встречных фур.
Царица ночи
Мотель вынырнул из темноты неожиданно — длинное двухэтажное здание с облупившейся штукатуркой, неоновая вывеска «Приют» над входом, и на стоянке — с десяток фур, выстроившихся ровным рядом, как слоны на водопое. Окна горели через одно, и в их жёлтом свете было что-то уютное, почти домашнее. Рита смотрела на приближающийся фасад сквозь мутное стекло кабины и чувствовала, как внутри разливается тепло — не возбуждение, нет, а предвкушение. Предвкушение того, чего она ещё не знала, но уже хотела.
Лёха припарковал фуру на свободном пятачке у дальнего края стоянки, заглушил мотор. Тишина после многочасового гула двигателя показалась оглушительной. Пётр, не говоря ни слова, открыл дверь и спрыгнул на землю. Рита потянулась на лежанке — голая, липкая, с саднящим телом и спутанными волосами, — и улыбнулась. Она всё ещё была без одежды, если не считать босоножек. Сарафан валялся где-то на полу кабины, трусики — в сумке, и ей было всё равно.
— Одевайся, — бросил Лёха через плечо. — Там люди.
— Люди, — повторила Рита и села. — А я кто?
— Ты — царица, — сказал он без тени насмешки. — Но царице тоже надо что-то надеть. Хотя бы для приличия.
Она натянула сарафан через голову. Ткань была всё ещё влажной, прилипла к телу, обрисовала грудь и бёдра. Трусики доставать не стала — пусть будет так. Провела пальцами по волосам, пригладила как могла. Посмотрела на своё отражение в боковом зеркале — женщина с горящими глазами, с припухшими губами, с лихорадочным румянцем на скулах. Красивая. Живая. Готовая.
Она спрыгнула из кабины на асфальт. Ноги чуть дрожали — то ли от усталости, то ли от всего, что было. Пётр уже стоял у входа, засунув руки в карманы, и ждал. Лёха запер кабину и двинулся следом.
В холле мотеля пахло старым деревом и застарелым табаком, и ещё чем-то — сладковатым, приторным, как духи, которыми пытаются перебить запах дорожной пыли. Под ногами скрипели половицы. За стойкой, облокотившись на потёртую деревянную панель, стоял мужчина. Лет пятидесяти, может, чуть больше. Крупный, с седыми висками и тяжёлым взглядом из-под кустистых бровей. Рубашка в клетку, расстёгнутая на две пуговицы, открывала седую поросль на груди. Он смотрел на вошедших — сначала на Петра, потом на Лёху, — а потом перевёл взгляд на Риту и замер.
Это был не тот взгляд, к которому она привыкла за последние сутки. Не голодный, не оценивающий, не командирский. Скорее — узнавание. Как будто он видел таких, как она, много раз, и знал, зачем они приходят. И знал, что им нужно.
— Номер, — сказал Пётр, подходя к стойке.
Владелец не ответил. Он всё ещё смотрел на Риту. Она стояла в двух шагах позади мужчин, в мокром сарафане, с голыми ногами и спутанными волосами, и смотрела
Игра (начало)