Он не договорил. Не мог. Но я понял. Не словами. Тем, как его рука скользнула с моего плеча на грудь, на живот, ниже. Его пальцы обхватили меня, поверх Изабеллиных губ, и Изабелла не отстранилась, она приняла, её язык работал по мне, а Гвидины пальцы обхватывали основание, и они двигали вместе, её рот и его рука, и я запрокинул голову и зарычал, потому что это было за гранью всего, что я знал, что чувствовал, что представлял.
Потом мы переместились. На пол, на соломенные маты, которые Виолетта принесла из подвала. Гвидо лёг на спину. Изабелла села на него верхом, и я видел, как она опускается, как принимает его, и её бёдра двигались, медленно, тяжело, как жернова. Клара встала над Гвидо, лицом к Изабелле, опустилась на колени, и Гвидин рот нашёл её, язык в неё, и она ахнула, и её руки легли Изабелле на плечи, и они целовались, две женщины над одним мужчиной, их груди касались, их соски тёрлись друг о друга.
Виолетта подошла ко мне. Молча. Взяла за руку. Повела к ним. Я лёг за Изабеллой, за её спиной, и Виолетта направила меня, её рука обхватила меня, подвела к Изабелле, к тому месту, где она была не мокрой, но открытой, где Гвидо двигался в ней, и я вошёл сзади, рядом с Гвидо, в соседнее пространство, тесное, горячее, и Изабелла закричала, коротко, звонко, и её тело содрогнулось, и мышцы сжались вокруг нас обоих, вокруг двух мужчин внутри неё, и я чувствовал Гвидо через тонкую стенку, его пульсацию, его толчки, и он чувствовал мою, и мы двигались в ней, в Изабелле, в женщине, которая принимала нас обоих, и Виолетта за мной, её руки на моих бёдрах, её грудь на моей спине, её губы на моём плече, и её пальцы между моих ягодиц, скользкие, мокрые, настойчивые.
Изабелла была между нами, как сердце между рёбрами. Два мужчины внутри неё, и она двигалась, и стонала, и кричала, и её ногти впивались Кларе в плечи, и Клара двигалась на Гвидином рту, и Виолетта двигала пальцами по мне, и всё слилось в один ритм, один пульс, один крик. Пять тел. Пять дыханий. Одна плоть.
Клара кончила первой. Откинулась назад, выгнулась, и Гвидин язык довёл её до крика, и она упала, и Виолетта поймала её, обняла, прижала к себе, и две женщины целовались, пока Клара дрожала.
Потом Изабелла. Между нами, зажатая, заполненная, она кончила так, что её мышцы сжались, и я не мог двигаться, и Гвидо не мог, и мы замерли, оба внутри неё, и чувствовали, как она пульсирует, как содрогается, как волна проходит через её тело от бёдер до губ.
Гвидо кончил следом. Я почувствовал, как он напрягся, как толкнулся глубже, и Изабелла ахнула, и я чувствовал его пульсацию через стенку, и это было так, как будто он кончал в меня тоже, через Изабеллу, через её тело, и я кончил, изливаясь в неё, и наше семя смешалось вытекая из нее, и она принимала, и не отпускала, и мы лежали, втроём, мокрые, тяжёлые, дышащие.
Виолетта лежала рядом. Одна. Смотрела на нас. Её рука была между своих бёдер, и пальцы двигались, медленно, и её глаза были полузакрыты, и губы приоткрыты, и дыхание рваное.
— Нет, — сказала Изабелла. — Не одна. Не сегодня.
Она протянула руку. Виолетта взяла. Легла между мной и Кларой, и четыре руки легли на неё, и четыре губы нашли её тело: мои на шее, Изабеллины на груди, Кларины на
Кондукторша.