том, как двигалась. О том, как стонала. О том, как ела сыр и пила воду. О том, как смеялась. О бубоне, который я поцеловал. О руке, которую я держал. О пальцах, которые разжались. Об глазе, который я закрыл ладонью.
Ты умерла. Но ты здесь. В словах. В чернилах. В пергаменте. В моей руке, которая держит перо. Ты здесь.
А мир снаружи рушится. Епископ шлёт указы. Мародёры бродят по улицам. Дождь смывает мёртвых в Арно. Михаэль копает ров. Гвидо чинит башмаки. Женщины готовятся к завтрашнему дню. А я сижу в подвале, где ты умерла, и пишу. Потому что ты попросила. Потому что это единственное, что я могу. Писать. Быть свидетелем. Быть голосом тех, кого чума лишила голоса.
Чума подступала. Епископ подступал. Мир подступал. Но мы были. И я записывал.
Я поднялся. Взял чистый пергамент. Новое перо. Свечу, которая не чадила. И начал писать главу, которую вы сейчас читаете.
Дождь стучал по крыше. Михаэль копал. Гвидо чинил. Женщины спали. А я писал.
***
ГЛАВА XI
Anno Domini 1348, двенадцатый день от начала хроники.
Виолетта ушла на рассвете.
Корзина в одной руке, пять дукатов в кошельке на поясе, платок на голове, лицо спокойное, как у крестьянки, которая идёт за утренним хлебом. Никто бы не догадался, что эта женщина вчера ночью стонала под четырьмя парами рук. Она шла, и бёдра её качались мерно, тяжело, как маятник, и коса лежала на спине, как чёрная верёвка, и я смотрел ей вслед из окна скриптория и думал: вот она, сила. Не в золоте, не в мечах, не в молитвах. В женщине с корзиной, которая идёт через чумной город, потому что нужно.
— Вернётся к полудню, — сказал Гвидо. Он стоял за моей спиной. Голос ровный, но я слышал в нём натяжение, как струну, которую перетянули.
— Вернётся, — подтвердил я.
Мы ждали.
Михаэль копал. Траншея вокруг монастыря была наполовину готова, глубокая, насколько позволяла каменистая земля. Он работал методично, как крот, без устали, без жалоб, и грязь летела из-под лопаты, и дождь её размывал, и вода стояла в траншее жёлтой жижей, но он копал. Я вышел к нему.
— Зачем ров, Михаэль?
— Не ров, — ответил он, не поднимая головы. — Дренаж. Земля мокрая. Вода подмывает фундамент. Если не отвести, стена обрушится. Через месяц, через два. Но обрушится.
— Ты копаешь дренаж?
— Я копаю, чтобы не сойти с ума. А дренаж — повод. — Он выпрямился. Спина хрустнула. Лицо его было серым от грязи и усталости, но глаза — светлые, водянистые — были ясны. — Лука, сколько тебе лет?
— Сорок три.
— Мне шестьдесят один. Я пережил два голода, одну войну и три эпидемии. Лихорадку в двадцатом году, дизентерию в тридцать втором, теперь вот это. — Он показал лопатой на город, на дым, на трупы. — Каждый раз я думал: это конец. Каждый раз — нет. Люди выживают. Не все. Но достаточно. Достаточно, чтобы продолжить.
— Продолжить что?
— Быть. Просто быть. — Он воткнул лопату в землю. — Иди. Пиши. Я покопаю.
Я вернулся в скрипторий. Клара сидела за столом, читала. Не мою хронику, нет. Она нашла в углу свиток, который валялся там, наверное, лет двадцать. Трактат какого-то монаха о природе ангелов. Глупость, пустословие, схоластика. Но она читала, и лицо её было сосредоточенным, и губы шевелились, повторяя слова.
— Зачем ты это читаешь? — спросил я.
— Потому что это глупо, — ответила она. — А глупость утешает. Когда читаешь о том, сколько ангелов помещается на острие иглы, забываешь о том, сколько трупов помещается в общей яме. — Она
Сладкие воспоминания..