покачивались предметы, которые я не хотел рассматривать. Один раз Изабелла вскрикнула. Я обернулся. Она закрыла рот ладонью и сказала, тихо:
— Ребёнок. В воде. Младенец.
Никто не ответил. Мы шли дальше.
У Понте-Веккьо я остановился. Мост был цел, но лавки на нём были разграблены, двери выбиты, внутри чернота, и из одной лавки доносился звук, который я сначала принял за плач. Прислушался. Нет. Не плач. Храп. Кто-то спал в лавке мясника, среди обглоданных костей и мух. Живой. Нам повезло.
— Тише, — прошептал я. — По одному. Быстро.
Мы перешли мост гуськом, прижимаясь к стене, как тени. Виолетта шла последней, и я видел, как она переступает через тело, лежащее на мосту, не глядя вниз, с тем спокойствием, которое бывает у людей, видевших слишком много, чтобы смотреть ещё.
На другом берегу — Виа деи Бордони, узкая, тёмная, воняющая мочой и гнилью. Стены домов были скользкими, влажными, и под ногами хрустело то, что не хотелось определять. Клара шла уверенно, как будто знала каждый камень. Может, знала. Она выросла в этих улицах, в этом районе, в тени палаццо, которое было её домом и тюрьмой.
— Сюда, — сказала она. Свернула в переулок, настолько узкий, что мы шли по одному, плечами задевая стены. — Впереди двор. Через двор, к задней стене. Там дверь.
Двор был тёмным, квадратным, как колодец. Посередине колодец настоящий, каменный, с деревянным ведром на верёвке. Клара подошла к задней стене. Дверь, дубовая, окованная железом, с замком, который был старше всех нас.
— Свет, — сказала она.
Виолетта достала свечу, зажгла. Клара взяла её, поднесла к замку. Достала из волос шпильку, длинную, тонкую, железную. Вставила. Повернула. Нажала. Щелчок. Замок открылся, как пасть, из которой выпали зубы.
— Отец учил, — сказала Клара. Без улыбки. Без горечи. Просто факт. — На случай пожара. На случай бунта. На случай, если придётся бежать ночью с золотом и детьми. Он не успел. Но я успела.
Дверь открылась. За ней — лестница, каменная, крутая, уходящая вниз, в темноту. Запах: плесень, вино, старое дерево, сухой воздух. Запах подвала, который не открывали неделями.
— Я первый, — сказал Гвидо. Спустился, с топором в руке, осторожно, ступенька за ступенькой. Мы слышали его шаги, потом голос: — Чисто. Пусто. Сухо.
Мы спустились.
Подвал был большим, больше, чем я ожидал. Три комнаты, соединённые арками. Каменные стены, земляной пол, потолок такой низкий, что Гвидо пригибался. В первой комнате бочки с вином, десять или двенадцать, вдоль стены. Во второй мешки с зерном, связки сушёного мяса, корзины с солью, кувшины масла. В третьей пусто, только солома на полу и старый стол.
— Отец готовился к осаде, — сказала Клара. — Не к чуме. К войне. Семья Медичи всегда готовится к войне. Но чума оказалась быстрее армии.
Гвидо подошёл к бочкам. Постучал по одной костяшками. Звонкий, полный звук.
— Вино. Хорошее. Месяц, два, не испортится.
— Зерно? — спросила Изабелла.
Виолетта уже развязывала мешок. Сунула руку, достала горсть, понюхала.
— Ячмень. Чистый. Без плесени. Хватит на... — Она считала, шевеля губами. — На месяц. Если экономно. Полтора.
— Мясо? — спросил я.
— Копчёное, — ответила Виолетта. — Говядина. Твёрдая, как подошва. Но еда.
Мы стояли в подвале Медичи, в тайнике, который построил параноидальный купец для войны, а использовала его дочь для чумы. Ирония, которую оценил бы даже блаженный Августин.
— Здесь будем жить, — сказала Клара. — Подвал. Наверх не выходить, только за водой и за едой. Дверь запирать. Свечи жечь экономно. — Она посмотрела на меня. — Ты пишешь здесь. В третьей комнате. Стол есть. Свечи есть. Пергамент есть. Всё,
Групповуха с мамой