ладони. Лика запустила пальцы в волосы Игоря, наматывая их на кулак, контролируя каждое движение его языка.
— Фотографируй, — приказала Хозяйка, доставая свой телефон.
Она протянула аппарат Марку. Тот взял его чистыми пальцами, разблокировал экран. Навел камеру. Сделал общий план: панорамное окно во всю стену, бетонный потолок, две фигуры на столе и одна — на полу. Красные вспышки ночной съемки окрасили сцену в сюрреалистичные тона борделя.
Марк подошел ближе. Присел на корточки, чтобы объектив оказался на одном уровне с лицом Игоря. — Скажи «камера», — усмехнулся он, нажимая кнопку записи видео.
Игорь оторвался от ткани, пачкая подбородок белой пеной смешанной со слюной. Посмотрел прямо в черную дыру объектива. Его глаза блестели безумием абсолютного счастья. — Камера, — прохрипел он сорванным голосом. — Семья функционирует штатно, Хозяйка. Полный порядок.
Марк удовлетворенно кивнул и остановил запись. Перекинул файл себе на почту. Затем посмотрел на плачущую, сжавшуюся в комок на краю стола Катю: — Поедешь домой с нами. Позвонишь детям, скажешь, что осталась у подруги. Завтра утром вернешься и пожаришь нам яичницу. И купи нормальный кефир, этот — водянистый. Поняла?
Катя мелко закивала, размазывая тушь по щекам. Впервые за двадцать лет совместной жизни Игорь увидел на лице жены выражение абсолютной, чистой зависти. Она завидовала не Марку. Она завидовала ему — стоящему на коленях в женском белье, потерявшему имя, волю и право называться человеком. Потому что тяжесть этой потери оказалась легче тяжести ответственности за ипотеку, университет Антону и свадьбу Леры, назначенную на следующее лето.
***
Система, выстроенная Хозяйкой, оказалась эффективнее любого банковского кредита. Игорь выплачивал проценты своим унижением ежедневно, но долг только рос. Лика пресытилась их маленькой квартирной ячейкой. Власть над мужчиной — это приятно, власть над женщиной через мужчину — изысканно, но истинный масштаб открывался там, где нити сходились в ее руках, а марионетки даже не подозревали о существовании друг друга.
Первым пал Антон.
Хозяйка никогда не работала грубо. Она пришла к Игорю в субботу днем, когда Катя с дочерью ушли по магазинам. На ней был строгий бежевый тренч и очки в роговой оправе. Не шлюха, не доминатрикс — младший преподаватель кафедры искусствоведения из престижного вуза. — Твой сын пишет курсовую по современному перформансу, — сказала она, стряхивая пепел прямо на светлый ламинат гостиной. Игоря передернуло от святотатства; он уже привык ползать здесь с тряпкой, вылизывая каждую пылинку после ее визитов, чтобы Катя ничего не заподозрила. — Ему нужна практика. Живая натура. Я готова поставить ему «автомат» за семестр, если он проведет со мной один вечер. Без тебя. И без глупостей вроде звонков папе.
Игорь почувствовал, как подкатывает тошнота. Его мальчик. Его первенец, который до сих пор иногда просил проверить решение задачи по высшей математике. — Что значит... провести вечер? — просипел он. — То и значит, инженер. Он будет смотреть. А я буду делать то, что делаю обычно с такими верными псами, как ты. Но трогать его я не стану. Мне нужно его абсолютное внимание. Его чистый, незамутненный ужас. Это отличный материал для моего диплома.
Она положила на стол телефон. Экран был включен. Открытый чат с Антоном. Переписка шла прямо сейчас. «Лика: Ты боишься меня, мальчик? Антон: Да. Лика: Правильно. Страх делает зрение острее. Приезжай в студию к девяти. Адрес скину. Одежда — черные джинсы, черная футболка. Ничего брендового, ты должен выглядеть бедным художником. Возьми с собой блокнот. Будешь вести протокол наблюдения».
В девять вечера Игорь стоял под ледяным душем в своей ванной, соскребая чужую слюну и запах дешевого шампанского (Хозяйка любила пить дешевое игристое
Школа послушания. Часть первая