проверяя, выдержит ли. Грудь тяжело покачивалась у него перед глазами. Денис держал её за бёдра, большие пальцы впивались в мягкую кожу. Он толкался снизу навстречу, коротко, глубоко. С каждым движением становилось мокрее, звук был влажный, стыдный, слишком громкий для этой тихой комнаты.
Алёна наклонилась ниже, упёрлась руками ему в грудь. Движения стали жёстче. Она уже не смотрела ему в глаза — только дышала часто и срывисто. Внутри у неё снова поднималось то самое тяжёлое осознание: она сидит на своём сыне, принимает его целиком, и тело само просит ещё. Когда он вдруг перевернул её на спину и закинул ноги себе на плечи, она не сопротивлялась. Только тихо выдохнула, когда он вошёл снова — ещё глубже, ещё плотнее. Каждый толчок был тяжёлым, мокрым, до самого конца. Она уже не сдерживала голос. Стоны вырывались громко, почти всхлипывая. Пальцы впивались ему в спину, оставляя красные следы.
— Сильнее... — проговорила она сквозь зубы. — Не останавливайся... Я твоя мать... и ты сейчас внутри меня...
Слова вырвались сами, горькие и голые. Денис только глухо выдохнул ей в шею и начал двигаться ещё жёстче. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него волнами, как становится всё горячее и скользче. Каждый раз, когда он входил до конца, она коротко всхлипывала и сильнее впивалась ногтями. Воздух между ними был тяжёлым, пах потом, возбуждением и чем-то очень интимным, почти запретным.
Скорость нарастала. Денис уже почти не контролировал себя. Толчки стали глубокими, рваными, почти грубыми. Каждый раз, когда он входил до упора, раздавался громкий, мокрый звук — тяжёлое, стыдное хлюпанье, от которого у обоих закладывало уши. Он чувствовал, как внутри у неё всё пульсирует и обхватывает его плотно, жадно. Стенки были горячими, скользкими, они сжимались вокруг него волнами, будто пытались удержать. Каждый раз, когда он входил до упора, она коротко, срывисто стонала и сильнее сжималась — бёдра дрожали, мышцы на внутренней стороне напрягались и отпускали, оставляя на его коже влажные следы.
В какой-то момент он понял, что вот-вот кончит, и инстинктивно попытался вытащить. Тело само дёрнулось назад — резко, почти испуганно. Головка уже почти выскользнула, и воздух между ними стал ещё более влажным и тяжёлым.
Но Алёна не дала.
Она резко сжала его бёдра ногами. Полные, сильные бёдра сомкнулись вокруг него с неожиданной жёсткостью. Пятки с силой впились в поясницу, икры напряглись до дрожи, пальцы ног подогнулись. Она притянула его на себя одним резким, почти злобным движением бёдер — вверх и навстречу. Он вошёл ещё глубже, чем раньше — так глубоко, что головка упёрлась во что-то мягкое и плотное внутри. Выскользнуть уже было невозможно. Её бёдра продолжали держать его мёртвой хваткой, слегка подрагивая от напряжения. Между ними снова раздалось громкое, мокрое хлюпанье — теперь уже от того, как глубоко он оказался вдавлен.
На секунду их взгляды встретились. В её глазах не было просьбы и не было нежности. Было что-то другое: тёмное, усталое и очень твёрдое решение. Почти злое.
Она могла бы отпустить. Могла бы позволить ему кончить на живот или на грудь. Но после всего, что уже случилось этой ночью — после того, как она сама взяла его в рот, сама села сверху, сама раздвигала ноги и стонала его имя — это уже казалось бессмысленным полумерам. Правда была страшнее и проще. Она не хотела оставлять себе лазейку. Не хотела потом, утром, иметь возможность сказать себе: «Ну почти... но не до конца». Ей нужно было, чтобы это стало необратимым. Чтобы между ними осталось нечто такое, от чего уже нельзя отмахнуться и
радость моя.ревнивая.