крови, чувствуя, как парень проникает в неё, как он начинает двигаться, сначала медленно, потом быстрее, и эта ритмичная, нарастающая волна поднимается от самого низа живота, заставляя её тело выгибаться, заставляя её ногти впиваться в ладони. Она сражалась с собой — зажмурилась, пытаясь сосредоточится на звуках ритмической музыки, но тёмная волна внутри неё росла, поднималась, заполняла каждую клетку, и она чувствовала, как он двигается в ней, как его дыхание становится хриплым, как его пальцы сжимают её бёдра, и эта горячая волна уже не подчинялась ей, а поднималась всё выше и выше, сметая все преграды.
Вокруг неё слышались стоны и шёпот — другие пары тоже предавались любви, их тела сплетались на белом ковре, и это слышимое, осязаемое присутствие чужой страсти только усиливало её собственное возбуждение, подливало масло в огонь, который разгорался внутри неё всё ярче. Алёна пыталась бороться, пыталась сжать мышцы, чтобы остановить это, но тело не слушалось — оно уже было на грани, на самом краю, и последнее, что она услышала, прежде чем волна накрыла её с головой, был её собственный громкий, срывающийся стон, который вырвался из её груди, как будто она держала его внутри целую вечность. Она кончила — сильно, долго, судорожно, чувствуя, как её тело выгибается дугой, как парень сзади напрягается, ускоряется и кончает следом за ней, падая на неё всем весом, и она лежала, прижатая к ковру, голая и мокрая, чувствуя, как слёзы — злые, горькие слёзы унижения и бессилия — скатываются по её щекам, но она не издала ни звука. Она только смотрела на ковёр, на его белый пушистый ворс, и думала о том, что она проиграла эту битву, но она не проиграет войну, даже если для этого ей придётся научиться не чувствовать ничего.
Горько!