вышел из комнаты, бросив кому-то, чтобы ожидал его здесь. Аня вместо приветствия предложила Томасу, без промедления, провести ее к Киму Арсентьевичу. Томас сначала напрягся, но потом словно очнувшись, нацепил добрую улыбку и указав рукой направление засеменил рядом. Томас на ходу дал короткие пояснения, что состояние "дядюшки" стабильно "удоволетворительное". Кризис удалось купировать. ..
Палата в которую они вошли, резко контрастировала по климату и освещению с остальными помещениями. "Дядюшка" сидел в кресле у окна, и первое, что отметила Аня, - не его лицо, а эту "этажерку" рядом. Раньше была трость, легкая, почти как деталь образа. Теперь же эта пространственная опора с перекладинами, на которую он опирался, чтобы просто пересесть. Он как будто стал меньше в обьеме, складывалось впечатление - возраст и сердце потихоньку забирали у него пространство вокруг.
Томас встал рядом, привычно расслабился и с этой своей новой нагловатой полуулыбкой посмотрел на Аню. От этой полуулыбки у Ани почему-то мурашки побежали не туда. - А вот и наша гостья, - протянул он, как будто только что заметил ее, и чуть склонил голову, - Прямо как в лучших домах. Ким, глянь, кто к тебе пришел.
"Дядюшка" обернулся, и его лицо вдруг вспыхнуло такой искренней, почти детской радостью, что у Ани комок подкатил к горлу. Никакой игры, никакой осторожности - просто счастье от того, что она здесь.
- Аня... Аня родная... Ну наконец-то Я уж думал, ты забыла старика.
Она шагнула ближе, хотела сказать что-то легковесное, обычное про погоду, про дорогу, про что угодно, только не про то что жгло под ребрами. Но слова застряли. Потому что в дверях, чуть сбоку, появился Гена. Он не подошел, не бросился навстречу, просто замер, будто его пригвоздило к месту. Их глаза встретились на долю секунды - и этого хватило, чтобы понять: поговорить не выйдет. Не сейчас. Не здесь.
Томас, будто нарочно смакуя паузу, медленно перевел взгляд с Ани на Кима Арсентьевича, потом обратно. И вдруг, с этой самой ухмылочкой, которая в другой ситуации могла бы разозлить, а сейчас просто резала слух своей неуместностью, произнес: "Ну что же, вас можно поздравить, мои дорогие. .. С интересным положением!
Тишина ударила по ушам. Аня почувствовала, как кровь отливает от лица, а потом тут же приливает обратно, обжигая щеки. Она хотела что-то сказать, оправдаться, обьснить, что не хотела так, не сейчас, что хотела сама. .. Но не успела.
Ким Арсентьевич сначала замер, будто не понял услышанного. Потом лицо его дрогнуло - и вдруг расплылось в такой широкой светлой улыбке, какой Аня еще ни разу не видела. Он потянулся к ней, неловко, целяясь за "этажерку", и вдруг, забыв про все, начал целовать ее руки, шептать, задыхаясь: "Прости. .. прости, что я. .. что я столько всего... А ты. .. ты даешь мне. .. спасибо. .. спасибо. ... " Слезы катились по его щекам, и Аня вдруг поняла, что ее собственные слезы - это не страх, не стыд, а облегчение. Будто тяжелый камень, который она тащила через весь город, наконец-то сброшен.
А Гена. .. Гена побледнел так, будто из него разом выкачали всю кровь. Он качнулся, будто пол ушел из-под ног, и схватился за ближайший дверной косяк, чтобы не упасть. В его глазах промелькнуло нечто такое, от чего у Ани все сжалось внутри - смесь боли, растерянности и что-то похожее на нет... не на гнев, а скорее на темную зависть, точное определение этому чувству она не могла бы дать. Никто высказаться не успел, потому что Томас снова щелкнул реальностью как пультом: "
Взрослея