не было ни капли расчёта — только что-то похожее на удовольствие человека, который не ожидал такого подарка.
Дома он не повёл меня сразу в спальню. Усадил в кресло, налил вина, которое не разрешал раньше, и сел напротив — просто смотрел, как я пью, будто ужин и был проверкой, а теперь начиналась награда.
«Что ты почувствовала? — спросил он. — Там, за столом. Когда подняла руку.»
Я задумалась, подбирая слово, которое было бы честным.
«Гордость, — сказала я наконец, и сама удивилась, как легко это слово вышло. — Не за тебя. За то, что смогла.»
Он долго молчал, разглядывая меня так, как разглядывают вещь, которая внезапно показала большую ценность, чем предполагалось при покупке.
«Вот с этого, — сказал он тихо, — и начинается настоящее.»
Дальше он учил меня другим рефлексам — так же терпеливо, без спешки. Транс приходил быстрее, чем я успевала закрыть глаза. К весне одного шёпота хватало, чтобы мысли рассыпались, слова становились тяжёлыми, тело плыло, а боль — если он решал причинять — ощущалась далеко и сладко. Смотреть на него затуманенными глазами и дышать — вот всё, что мне ещё оставалось. Его команды больше не требовали перевода. Они стали моей второй, более послушной нервной системой. Я кончала от его шёпота, даже не видя лица. Чувствовала только, как кожа на загривке натягивается в ожидании прикосновения, которого не было.
Я переехала к нему почти полностью. Моя койка в общежитии пустовала. Вещи лежали нетронутыми месяцами. Учёба... я появлялась там, но это была не я — тень, которая садилась в последний ряд и ждала, когда можно будет уйти.
«Тебе не нужно быть умной, — сказал он однажды, перебирая мои волосы. — Ты нужна мне другой. Ты нужна мне вся». Я старалась стать вся. До конца. Без остатка.
Однажды, после особенно жёсткой ночи, он лежал, курил, а я водила языком по его бёдрам — солоноватая кожа, остатки спермы, горьковатый дым.
2. Сделка
«Есть один фетиш, — сказал он, не глядя на меня. — Гипербеременность. Много плодов. Очень много.»
Я замерла. Язык всё ещё касался его кожи, но внутри что-то оборвалось и повисло в пустоте — как сердце, пропустившее удар.
Он говорил негромко и сухо, будто читал инструкцию, — а я слушала и не могла пошевелиться.
«Живот становится необъятным. Кожа натягивается до блеска, до прозрачности. Она превращается в ходячий инкубатор. Внутри — целый выводок, они движутся, толкаются, просятся наружу, а она не может даже вздохнуть. И это — её единственная доступная ей функция.»
Я молчала. Слова укладывались в голове, как чужие вещи в чужой чемодан: только вещи были скользкими, тяжёлыми, и их было слишком много.
«Много — это сколько? — спросила я наконец. Голос был тихим, мёртвым.»
Он повернул голову, посмотрел на меня сверху вниз — спокойно, точно я спросила, сколько сахара положить в кофе.
«Шесть. Или пять. Я хочу, чтобы твоё тело знало предел. Чтобы растянулось до максимума, но не сломалось.»
Шесть. Я попыталась представить — и не смогла. Шесть сердец. Шесть жизней. Живот, который занимает половину комнаты. Кожа, натянутая как барабан. Меня замутило, а следом, поверх тошноты, поднялось что-то плотное и вязкое, чему я не знала имени. Мышцы живота стянуло судорогой — тело раньше разума поняло, о чём речь, и отрепетировало спазм, с которым ещё не знакомо.
«Ты уже делал это?»
Вопрос вырвался сам, раньше, чем я успела его осознать. Он посмотрел на меня — без удивления, с короткой паузой, которая длилась ровно столько, чтобы я успела почувствовать, как влага между ног становится тёплой.
«Да.»
Он взял моё лицо в ладонь. Большой палец провёл по нижней губе
Школа 6-я часть