Он обманул меня, и тело поняло это раньше разума. Колени ослабели без всякого перехода, а вдоль хребта прошёл холод — до мурашек на предплечьях, до занемевших пальцев.
Я не стала спорить с собой и подбирать аргумент, за который можно ухватиться, — не было на это ни секунды. Развернулась, шагнула к сумке у двери. Руки тряслись, и телефон в них оказался раньше, чем я решила, зачем он мне нужен.
Экран засветился. Палец нашёл его имя быстрее, чем я успела подумать, что напишу. «Нет. Не хочу чужих. Отпусти меня». Ни одной стёртой буквы, ни одного черновика: то, что через три дня я не смогу довести до кнопки «отправить», сейчас вышло одним движением. Отправлено.
В кармане его халата, в трёх шагах от меня, коротко загудел телефон.
Он не достал его. Только посмотрел на меня — без гнева, с тем интересом, с каким разглядывают опыт, давший ожидаемый результат.
«Написала, — сказал он. Не вопрос.»
Я не ответила. Голос застрял там же, где застряло моё «нет», — между горлом и тем местом, куда уже стекало предательское тепло.
Он заговорил тем самым голосом — негромким, укладывающим, каким за эти месяцы усыпил не один мой протест ещё до того, как тот успевал прозвучать. Слов я не разобрала. Разобрала только тон — и тело откликнулось раньше, чем я поняла, что он вообще заговорил: плечи опустились сами, дыхание сбилось на вдохе, телефон выскользнул из онемевших пальцев на ковёр.
Разум колотил одно и то же слово — нет, нет, нет, — но с каждым ударом тело отвечало прямо противоположным: между бёдер разлилось горячее, соски затвердели под футболкой, колени сами подались вперёд, ища опору у его ног. Я не решала. Решили рефлексы, которые он вбивал в меня месяцами, — тело исполнило команду, которую разум не успел даже расслышать.
И где-то на самом дне, помимо воли, всплыла мысль, которую я не выбирала и не выстраивала: мать можно заменить — другим лицом, другим именем, другим ребёнком. Контейнер заменить нельзя, пока он служит. У функции нет лица, которое можно разлюбить. Я поняла это не головой. Тело уже знало — оно давно перестало быть чьей-то матерью и хотело быть только этим.
Три дня назад мне понадобились семьдесят два часа и целая речь, чтобы дойти до этой комнаты и сказать «да» шестерым. Сейчас хватило одной его фразы. Порог, через который я перешагнула ради собственного живота, оказался единственным порогом во мне. Дальше можно было идти без разбега — тело уже знало дорогу.
Я хотела исчезнуть не наполовину и не так, как в мечтах о его детях. Я хотела исчезнуть настолько, чтобы даже его собственное семя, вздумай он оставить в этом хоть каплю своего, не сохранило во мне ни следа его личности. Никакой связи. Никакого «мы». Только функция, в которую вливают что угодно и кого угодно, не оставляя после ничего, кроме растянутой кожи.
Я не сказала «да». В этот раз слова были не нужны. Я опустилась на колени — так, как он учил, — лбом к его бедру, ладонями в пол, и в этом движении был весь ответ, который в первый раз мне пришлось произносить вслух, стоя посреди комнаты.
Он положил ладонь мне на затылок.
«Вот видишь, — сказал он. — Второй раз всегда легче.»
Утром я проснулась и испугалась того, как быстро колени тогда нашли пол.
Я лежала, глядя в потолок, и прокручивала вчерашний вечер. Как быстро согласилась. Не спросив, кто эти мужчины. Увидят ли они меня. Буду ли я знать, чьи дети во мне растут.
Сестра-любовница (часть 4 Секрет Кати)