не чтобы уйти, а чтобы проверить, подчиняется ли мне вообще хоть что-то. Ноги дрожали, будто принадлежали кому-то другому. Живот качнулся вперёд неповоротливым грузом, и я едва не упала. Схватилась за подлокотник обеими руками — руки, по крайней мере, ещё слушались.
— «Нет, — сказала я вслух. Голос вышел тонким, чужим, почти детским. — Я не хочу больше. Хватит. Я хочу обратно.»
В доме никого. Только эхо моих слов. Я добралась до двери — пять шагов, будто по чужому полу: ноги переставлялись сами, а я наблюдала за этим со стороны, не совсем веря, что это моё тело идёт. Рука легла на ручку, чужая, холодная. Потянула. Дверь открылась на ширину ладони. Запах коридора — чужой, свободный, пахнущий чужой жизнью.
И тогда живот стиснул меня изнутри. Все восемь сразу, слитые в один сплошной узел, точно восемь тел внутри договорились в одно мгновение и ударили разом. Спину скрутило поперёк, дыхание оборвалось на середине вдоха, и я сползла по косяку вниз, на пол, прижимаясь спиной к двери. Дверь под моим весом качнулась, но не защёлкнулась — щель осталась, не шире ладони, и оттуда всё так же тянуло чужим воздухом.
Схватка отпустила так же внезапно, как пришла. Осталась только испарина и гул в ушах — и щель у плеча, через которую тянуло чужим воздухом. Ноги, минуту назад ватные, снова меня держали. Я могла подняться. Могла толкнуть дверь и на этот раз пройти — тело больше не мешало. Ничего не мешало.
Я не встала.
Потому что впервые за эти месяцы одного «нет», сказанного вслух, мне хватило — а на то, что было за дверью, сил я в себе не нашла. Я сидела, глядя на эту щель, которую сама могла распахнуть, и не трогала её. Никакой спазм меня больше не держал. Держало что-то тише и стыднее: то, что я сама, в единственную секунду, когда могла встать, — предпочла остаться сидеть.
Я плакала — не от бессилия, а оттого, что не знала, куда деть то, что только что о себе узнала, — когда услышала ключ в замке. Хозяин. Он увидел меня — растрёпанную, с мокрыми щеками, с животом, лежащим на бёдрах, — и не удивился. Подошёл, опустился на корточки. Взял моё лицо в ладони — жёстко, пальцы впились в щёки, но не до боли. Кожа под его пальцами горела, скулы ныли — не от силы, а от того, что он держал меня так — я вещь, которую нужно зафиксировать.
«Ты пробовала, — сказал он тихо, почти одобрительно. — Хорошо. Теперь ты знаешь точно.»
Он поднял меня на руки. Живот перевесил, и он покачнулся — всего на секунду, но я почувствовала этот рывок, эту тяжесть, которую он принял на себя. Отнёс в кресло. Накрыл пледом. Принёс стакан воды, поднёс к губам. Пальцы, которые минуту назад держали так твёрдо, теперь гладили висок — медленно, почти нежно.
«Отдыхай, мой сосуд. Ты всё ещё моя. И это хорошо. Ты для этого и создана.»
Этот контраст — грубость осознания и неожиданная нежность после — врезался глубже, чем любое прежнее «ты моя». Я закрыла глаза. Мышцы спины, ещё минуту назад сведённые судорогой у двери, отпустили разом. Живот больше не тянул вниз — он лежал на бёдрах, тяжёлый, разомлевший, успокоенный. Я чувствовала, как вес моего тела перетекает в его руки, в кресло, в плед, — и не сопротивлялась. Бунт кончился. И то, что пришло ему на смену, не было ни страхом, ни унижением. Только облегчением — густым, тёплым, разлитым по всем конечностям, как молоко, которое ещё не
Когда мы вдвоем.Часть 4