ту самую точку, где напряжение достигло предела. Волна поднялась из самой глубины таза — тяжёлая, маслянистая, всепоглощающая, — и я не успела даже вдохнуть, как она разлилась по животу, по груди, по рукам, зафиксированным над головой, по лицу, по кончикам пальцев. Мышцы сжались вокруг стержня так сильно, что я почувствовала каждый выступ, каждую бороздку — и в этом сжатии не было ничего моего, только автоматический, запрограммированный спазм. Спина выгнулась дугой, грудь толкнулась вперёд, и молоко брызнуло сильнее, смешиваясь с потом и влагой между ног. Вторая волна накрыла, не дав первой закончиться. Третья. Я уже не различала отдельные пики — только непрерывную длинную мучительную волну блаженства, которая выкручивала тело, заставляла бёдра дёргаться, а пальцы в манжетах сжиматься до боли. Каждая волна была не моей — системной, рассчитанной, идеальной. Тело отдавало всё, что могло, и ещё немного сверх того.
Когда всё стихло, я висела на ремнях, тяжёлая, мокрая, с опустевшей грудью и всё ещё подрагивающим внутри стержнем. Дыхание выравнивалось само — система перевела его в режим восстановления. В ушах шумел остаточный гул насосов. Счёт замолк. Ошейник пульсировал реже — зелёный, ровный, удовлетворённый.
Свет зажёгся мягко. Он стоял рядом. Смотрел, пока чашки отсоединялись сами, а манжеты отпускали запястья с тем же ровным усилием, с каким захватили. Кожа на запястьях была красной, но не болела — я не помнила, когда в последний раз чувствовала боль как что-то отдельное.
«Ты не отличила, — сказал он тихо.»
Я молчала. Разницы больше не существовало. Вибрация, приказы, разрешение — всё могло быть им. Или Домом. Или тем и другим одновременно. Тело уже не выбирало источник — оно просто отвечало. С тем же безотказным, механическим совершенством, с каким отвечало на команды во время сеанса. Я больше не знала, где заканчивалась его воля и начиналась моя — и знала, что это уже неважно.
Он провёл пальцем по моей мокрой щеке, собирая влагу.
«Теперь ты действительно принадлежишь Дому. Раньше это было только слово. Теперь — факт.»
Он вышел. Дверь закрылась беззвучно. Я осталась сидеть на ещё тёплом стержне, чувствуя, как последние капли молока медленно подтекают по животу, а внутри всё ещё гудит эхо запрограммированного оргазма — глубокое, сытое, правильное. Не моё. Системное.
Голос произнёс ровно, без интонации:
«Подготовка к следующему сеансу через двадцать три часа. Рекомендуется отдых и приём жидкости.»
Что-то тихо щёлкнуло в стене, и подушка под бёдрами стала теплее — на градус или два, ровно настолько, чтобы кожа перестала стыть от высыхающего пота. Свет над головой сместился на полтона к жёлтому. Голос, всё так же без выражения, добавил короткую строку, какой не было раньше: «Показатели сеанса в норме. Хорошо». Это не было заботой — я знала это твёрдо, — но тело, обманутое теплом кресла и словом «хорошо», на секунду поверило. Я закрыла глаза. Мои пальцы сжались на подлокотниках — не в знак сопротивления, а в знак того, что я всё ещё могу сжимать хоть что-то. И прошептала в пустоту:
«Спасибо.»
Тишина. Потом голос ответил:
«Принято.»
8. Настоящее
Раньше между словом господина и моим телом всегда жил этот крошечный, обжигающий зазор — полсекунды, где я ещё могла почувствовать себя, могла услышать, как где-то внутри, под рёбрами, пульсирует моё собственное «а что, если». Он был человеком. Иногда его взгляд соскальзывал с меня на телефон, иногда он уставал, иногда забывал, что приказал утром — и в эти провалы его власти я на секунду возвращалась к себе, как ныряльщик хватает воздух между двумя волнами. Теперь зазора нет. Теперь голос Дома оседает в моём теле раньше, чем я успеваю
Необычная командировка, или начало приключений Гулливера. (Ч 2)