Она стояла и смотрела на него снизу вверх. Он был так близко, что она видела ресницы — тёмные, длинные, мамины ресницы, те же гены, та же клетка, та же — она остановила мысль. Остановила, как останавливают поезд, схватив за ручку стоп-крана. Опоздала. Мысль прозвучала. Мысль была: «поцеловал бы».
Она отшатнулась. Не от него — от мысли. И улыбнулась — широко, слишком широко, как улыбаются, когда нужно скрыть, что произошло внутри.
— Пойдём, — она сказала. — А то стемнеет.
И пошла вперёд. Мимо него. Быстро, почти бегом. И чувствовала его взгляд на спине — между лопаток, там, где — четыре дня назад. Там, где — теперь — пусто. И хотелось — вернуться. Попросить: положи руку. Сюда. Пожалуйста.
Не попросила. Не вернулась.
— --
Часть пятая. Кухня (Макс)
Вернувшись в домик, они занялись бытом. Вера сказала, что приготовит ужин — курицу со сливками и какими-то травами, которые она привезла в маленьком пакете, завёрнутом во влажную салфетку, будто редкое растение. Макс вызвался помочь. Она не отказала — и это было знаком, потому что раньше, на кухне, она работала одна. Кухня была её территорией, её королевством, где она — правит, решает, распоряжается. Впустить его — значит впустить. В пространство. В процесс. В близость, которая была не про еду.
Кухня была маленькая — как дома, как их кухня на проспекте, тесная, на двоих. Разделочный стол у окна, плита справа, мойка слева. Между столом и плитой — проход, узкий, в одного, а если двое — то нужно протискиваться, и тела проходят в сантиметрах друг от друга, и воздух между ними — не воздух, а что-то плотное, осязаемое.
Вера резала курицу. Макс чистил чеснок. Они стояли рядом — плечом к плечу, и каждый раз, когда она тянулась к плите, она проходила мимо него, и её бедро — в джинсах, тугих, плотных — касалось его бедра. Она не извинялась. Не отстранялась. Просто — проходила. И он — стоял. И чувствовал. Каждый раз. Каждый сантиметр.
— Передай масло, — она сказала, не глядя. Он передал. Она тянулась, и он подавал, и их руки встречались — мимоходом, мимолётно, — и каждый раз он чувствовал: её пальцы задерживаются. На полсекунды. На долю секунды. Будто она не хотела отпускать его руку, но не могла — не позволяла — держать.
Он включил музыку. Из телефона — тихо, фоном. Что-то французское, что нашёл заранее, зная, что она учит французский, зная, что ей нравится. Мелодия — медленная, с аккордеоном, с женским голосом, низким и хрипловатым, который поет о любви на языке, который Вера понимала, а Макс — нет, но слова не нужны, когда мелодия говорит.
Вера кивнула — не оборачиваясь, просто кивнула, и он понял: она узнала. Она знала эту песню. И то, что он поставил именно её — именно то, что ей нравится, — было пунктом вторым: замечай мелочи.
Курица шкворчала на сковороде. Сливки — белые, густые — лились в соус, и Вера мешала, и пар поднимался, и запах — тёплый, сливочный, с травами — заполнял кухню, и Макс стоял рядом, и резал чеснок, мелко, как она учила в детстве: «не кидай кусками, Макс, выдави или порежь мелко», — и резал, и чувствовал: он здесь. Не на кухне — здесь, в этом моменте, с ней, в этом паре, в этом запахе, в этой мелодии, в этом молчании, которое было — полно.
— Мам, — он сказал, не поднимая глаз от разделочной доски, — я хочу тебе кое-что сказать.
"Невероятное приключения Антона"