Зачем? Мне тридцать три. Я — медсестра. У меня — сын. У меня — ипотека.
— У тебя есть ты. И ты — стоишь больше, чем Париж.
Она посмотрела на него. Он смотрел на неё.
— Ты так думаешь?
— Я так знаю.
Она отвернулась. К огню. Потому что смотреть на него было — трудно. Потому что в его глазах было что-то, что виделела только она, что-то, что было — для неё, что-то, от чего внутри плавилось, и таяло, и текло, как воск, и она не хотела, чтобы таяло, и не могла остановить.
Она сидела, и его куртка была на её плечах, и его слова были в воздухе, и от этого внутри что-то открывалось. Не резко, не вспышкой. Медленно. Как дверь, которую толкают, и она поддаётся, и щель расширяется, и свет — проходит.
— Ладно, философ. Хватит на сегодня. Погасим огонь и спать. Ты завтра обещал электричку.
— Обещал.
Они встали. Потушили костёр. Пошли к домику. И между ними — полметра, и полметра — правильно, и оба — знали, что правильно, и оба — чувствовали, что правильно — не то, что хочется. Но — шли. И молчали. И молчание было — тёплым.
Часть седьмая. Ночь. Стена (Вера)
Они вернулись в домик. Весело. Смеясь. Над чем-то пустяковым. Он рассказал анекдот, глупый, не смешной, но она смеялась, громко, слишком громко, и он смеялся, и смех был — защитой. Стеной из звука, за которой — тишина, а в тишине — то, от чего смех спасал.
Она споткнулась о корень на тропе. Он поймал. За локоть. Снова, как вчера. Его пальцы на её локте, и она чувствовала — каждый, и от каждого — ток, и он поставил её на ноги, и не отпустил сразу, и она не отстранилась сразу, и секунда висела, и — он отпустил. И она — отстранилась. И они — засмеялись. И смех был — лишний.
Расходились. Комнаты. Двери. Стена.
Вера легла. Натянула одеяло. Закрыла глаза. Открыла. Закрыла. Перевернулась. На бок. На другой. На спину. Потолок. Балки. Тени. Тишина.
Она не могла уснуть.
Подушка. Тонкая, мягкая, незнакомая, не её. Дома — её, старая, привычная, к которой привыкла голова, шея, тело. Здесь — другая. И от этой «другой» — шея не расслабляется, и голова не находит места, и —
Она ворочалась. Скидывала одеяло. Натягивала. Скидывала. Жарко. Холодно. Жарко.
Встала. Прошла по комнате. Босиком, по холодному полу. Остановилась у стула. На стуле — его куртка. Та самая. Которую он накинул ей на плечи у костра. Которую она принесла домой, завернувшись, и не сняла, и повесила на стул, и не отдала, и он не попросил.
Куртка висела. Большая, тёмная. Пахла — им. Древесным, дымным, тёплым.
Она взяла куртку. Поднесла к лицу. Вдохнула. Глубоко. Закрыла глаза. Запах. Его. Дым, дерево, пот, что-то молодое, что-то мужское, что-то — его. Она вдыхала, и внутри — то, что таяло у костра, снова текло, и она не могла остановить, и не хотела, и — хотела остановить, и не могла.
Она свернула куртку. Положила под подушку. Край торчал. Она прижалась лицом к этому краю, к ткани, к запаху, и лежала, и вдыхала, и тепло шло от куртки, от запаха, от — него, и это было — сумасшествие, она знала, это было — сумасшествие, лежать и прижиматься к куртке своего сына, вдыхать его запах, и чувствовать — тепло, и — голод, и — тоску.
Она сжала бёдра. Старый, привычный, десятилетний рефлекс. Сжала — и — не смогла держать. Расслабила. Сжала. Расслабила. И между «сжать» и «расслабить» была — она. Вся. Две Веры. Одна
Исповедь заочника