и вечно розовый от солнечных поцелуев Альфия, расчувствовавший от недавней тряски в седле свой таинственно скрывающийся между ягодиц цветок, щурился и улыбался. На его соски были установлены две деревянные прищепки. Альфия то и дело скашивал глаза на свои груди и, убедившись, что прищепки на месте, вздыхал, а его взгляд подёргивался сладкой поволокой. Его хуй от частых возбуждений набряк, а кожа на самом кончике растянулась и мило отвисала, как у мальчика, наподобие бутона. Налитый удлинившийся хуй очень нравился Амире даже в нерасправленном состоянии, и он увлёк друга на прогулку к маяку, чтобы вдосталь налюбоваться, как подрагивают при ходьбе прищепки на грудях и как спело стукается о круглые бёдра отяжелевший хуй.
Альфия поддерживал беседу и односложно отвечал на амирины вопросы, но сам размышлял о том значении, какое он приобрёл в глазах друга.
«Я ему нравлюсь? Может ли это быть? Что он во мне нашёл? Хочет ли он воспользоваться мною? Смогу ли я предоставить ему всё необходимое? Не забыл ли я нынче с утра надушиться?» На такие вопросы отвечал Альфия внутри себя.
Чем ближе к маяку и к оконечности косы, тем уже становилась песчаная полоса берега, а полоса ракушек, наоборот, расширялась. Течения у оконечности, видимо, усиливались, потому что берег становился всё более крутым и обрывался в море прямо у серебристых деревьев. Альфия с Амирой пробирались по колено в воде, держась за ветви; под ногами шуршали ракушки.
Наконец залив открылся перед ними. Самый лучший азовский летний знойный город лежал вдали в дымке. Маяк краснел над серебристой рощей. Голые переодевашки повернули назад. Альфия отвечал односложно, рассказывал отрывисто, часто дышал. Теперь он не смотрел на свои груди, а заламывал руки и стонал. Амира остановил его и проверил, какого цвета соски. «Ну, ещё не чёрные», успокоил он себя, но всё же через минуту быстро разжал и снял прищепки. Альфия заорал, подпрыгнул, стал носиться по песку, как угорелый: кровь разом прилила к пережатым соскам.
— Не прикасайся, не прикасайся, - советовал Амира.
Постепенно боль ушла, только набухшие соски приятно ныли посреди зарослей шиповника, наколотых хной; Альфия почувствовал прилив обыкновенного своего опьянения после боли. Раскачиваясь, он добрёл до покрывала и лёг, пьяный и счастливый, смотреть на море и кроме моря не иметь никаких мыслей.
Амира немного погодя лёг с Альфиёй и начал его ласкать. Альфия повернулся на бок, подставляя груди. Одной рукой Амира сжимал и потирал альфиины груди, а другой рукой гладил и раздвигал розовые ягодицы с фиолетовым отпечатком. Альфия быстро возбудился; он предполагал, что Амира должен будет рано или поздно воспользоваться им, и потому обычно старался подать себя. Однако такое предложение все эти дни отпугивало Амиру. Но сегодня Альфия ничего уже не делал искусственно, и потому Амира наслаждался красотой друга без помех и очень скоро приставлял уже хуй к загоревшейся альфииной пизде.
Хуй скользнул по постному маслу, и Альфия вдруг осознал, что это всерьёз. Он даже, вздрогнув от страха, попытался было отстраниться, вильнул попой, но Амира крепко держал его за поясницу, насаживая. «Так вот оно что», думал Альфия с жуткой радостью, «вот как ебут! Я должен подчиниться теперь. Да не то чтобы должен; я и так подчиняюсь ему. А я должен осознать это подчинение, чтобы знать, как себя вести.» Но осознать он уже ничего не мог с двигающимся хуем у себя внутри, потому что это движение захватило его полностью, и он понял только, что единственное, что он может делать, - это терпеть жуткую боль от ломания целки. Всё остальное от него уже нисколько не зависит. Внутри
Во сне и наяву