— Завтрак, - говорил он, расстёгивая халат. - Самый питательный из всех возможных.
Я вставал на колени у его кресла, пока мать пила чай за тем же столом, я сосал. Язык скользил по венам, по уздечке, по щёлочке уретры. Я собирал капельки смазки и глотал. Принимал ствол в горло - уже без рвотного рефлекса, натренированно, - и позволял отцу трахать глодку, пока он не кончал, сжав мне нос пальцами, чтобы я проглотил всё до капли.
— Молодец, - хвалила мать, протягивая салфетку. - Теперь умойся. Сегодня у нас мистер Нотт. Он любит, когда личико свежее.
Слом произошёл не в одну ночь.
Он накапливался, как вода за дамбой: клизмами, пробками, минетом, страпоном, отцовским членом в горле и попе, материнскими пальцами на поясе, её голосом, хвалившим за каждое унижение. Он копился поясом. Пояс стал точкой отсчёта. Если раньше я думал о себе как о Драко, который терпит, - то теперь я думал о себе как о теле, мясе для ебли, на котором одет пояс верности. А пояс жил своей жизнью: давил, когда член пытался встать; капал, когда простату долбили, блестел в свете свечей, напоминая, что этот путь закрыт.
Однажды - месяц третий или четвёртый, я сбился со счёта - мать застала меня перед зеркалом. Я стоял в корсете, в чулках, без трусиков, просто голый пояс, и трогал пальцами плоскую шайбу. Гладил.
— Драко? - тихо спросила она. Без насмешки впервые за недели.
— Мама... - голос сел. - Я... я не помню, как это... быть без него. Я уже не знаю, какой формы у меня член. Я помню только пробку и то, как пахнет отец после утреннего душа. И клизму. И твой страпон. И... - я сглотнул, и вдоль позвоночника прокатилось горячее, стыдное.
Она подошла сзади, обняла мою талию, затянутую - и положила подбородок на плечо. В зеркале отразились мы вдвоём: женщина и её сломанный сын в корсете.
— Вот. Это правильно, - прошептала она. - Больно только в начале. Потом - сладко. Ты сладкая, Драко. Ты получишь новое имя, новые документы, новую грудь. Ты будешь младшей Малфой. Моей дочерью. И муж твой уже почти выбран.
Я плакал. Но под шайбой пояса ствол дёргался, бедный и преданный, и из отверстия в металле текла прозрачная струйка - на бёдра, на чулки, на пальцы матери, поглаживающие живот.
В шестой месяц отец устроил "выпускной": снял пояс впервые за долгое время. Я стоял в ванной голый, с трясущимися коленями, с красным, натёртым, потерявшим чувствительность членом, и смотрел, как он - отец - берёт мою плоть в ладонь. Член выглядел меньше, чем я помнил.
— Ну вот, - сказал отец, намыливая меня хозяйственно. - Хочешь подрочить?
Я потянулся дрожащей рукой. Коснулся головки. Провёл пальцем по стволу. Ощущение было - как дотронуться до чужого. Организм забыл, как это делается. Возбуждение пришло вялое, слабое, и почти сразу ушло - не находя подтверждения нигде, кроме ладони.
— Не хочешь, - констатировал отец, промывая металл пояса под струёй. - Попка уже всё решает сама. Простата - твой клитор. А член... - он потянул кольцо на мошонку, -. ..просто ненужен.
Трубка обхватила ствол. Замок щёлкнул. Я выдохнул - и почувствовал облегчение, от которого самому стало страшно. В поясе было приятно и конмортно.
В тот вечер мать впервые не просто страпонила меня, а устроила постельную церемонию. Шибари-магия Малфоев - они называли это "узлом повиновения". Ленты опутали запястья, бёдра, грудь, оставляя меня подвешенным в воздухе - ни лечь, ни сбежать. Страпон вошёл под углом, от которого
Больно