внутри не умерла — её просто использовали как ещё одно отверстие.
Дог толкнулся сильнее. Узел вошёл.
Боль-растяжение прошла волной, выгнула спину, выбила из горла долгий, дрожащий звук. Он защёлкнулся внутри — горячий, огромный, запирающий. Она не могла ни выйти, ни сжать его обратно. Могла только стоять, прижатая его весом, чувствуя, как он уже кончает: толчок за толчком, горячее, жидкое, обильное, заливаюшее её так глубоко, что казалось — до самого того места, откуда потом возьмут помёт.
Оргазм пришёл грязным. Вырванным. Она кончила на узле, лицом в траву, с цепями, впившимися в бока, с чужой спермой, пульсирующей внутри, и с картиной двух пятнистых тел, которая всё ещё стояла у неё за веками, ярче любого холста.
— Вот, — сказал Натанель ровно, будто диктовал протокол. — Тело узнало раньше стыда. Запомни, Куки: это не он тебя взял. Это я тебя построил так, чтобы ты хотела раньше, чем успеешь испугаться.
Дог не слезал. Не мог. Узел держал. Он лежал на ней, тяжёлый, дышащий ей в затылок, слюна капала на пятно у лопатки. Куки стояла. Дрожала. Чувствовала, как семя уже ищет щели и медленно вытекает вокруг узла, тёплое, стыдное, пахнущее зверем.
Один из мужчин присвистнул.
— Долго будет висеть?
— Положено, — ответил Натанель. — Сука ждёт, пока спадет узел. Это часть их биологии.
Женщина сделала глоток из бокала.
— Она даже не дёргается. Смотри, какая тихая. Хорошая работа.
Майк присел на корточки чуть сбоку — достаточно близко, чтобы Куки чувствовала запах его одеколона поверх псины.
Натанель подошёл, взял её за загривок — туда, где под кожей сидел чип, — и заставил поднять голову ровно настолько, чтобы она увидела газон, гостей, и краем глаза — своё отражение в тёмном стекле садовой двери: пятнистая спина, пятнистый кобель на ней, цепи, хвост, опущенная морда.
— Ты сука, — сказал он, и в голосе была не злоба, а констатация. — Настоящая. Мокрая. Повязанная. Моя.
— Гав, — ответила она, и в этом коротком горловом звуке было всё: отвращение, которое уже не отделялось от возбуждения; страх, который уже кончился внутрь неё вместе с ним; и та тёмная, сладкая радость падения, которую она никогда не смогла бы объяснить никому, кроме него.
Узел спадал долго. Когда дог наконец сошёл, семя хлынуло по бёдрам густой тёплой нитью, смешалось с росой, с её собственной влагой, с слюной. Томас подобрал поводок. Пса увели. Куки осталась стоять на четвереньках, цепи ещё звенели, зад не держал форму.
Натанель отстегнул колышки, но не цепи. Потянул за поводок от колец в бёдрах — валики поднялись, боль-сладость прошла волной, — и повёл её к дому мимо гостей, как ведут суку после вязки: медленно, чтобы все видели, что вытекает.
Три дня после она провела почти как обычно. Марта мыла её тем же путём, что и всегда — шея, за ушами, вдоль ошейника, — не задерживая руку на бёдрах дольше нужного, не спрашивая о самочувствии. Еду приносили в тот же час, что и всегда. Томас чинил забор на заднем дворе, и стук молотка доносился до клетки ровными, скучными ударами — не в счёт, не в такт, просто звук чужой работы. Куки лежала, слушая этот стук, и впервые за долгое время ничего не происходило: ни укола, ни приказа нового рода, ни взгляда, требующего ответа. Она проспала часть дня, проснулась от запаха подгоревшей каши на кухне, услышала, как Марта ругается вполголоса на плиту, и снова уснула. Тело болело глухо, привычно, как болит после долгой ходьбы, — не рана, а усталость, которой не требовалось имя.
На следующих покрытиях кольца в бёдрах пристёгивали
Турция с мужем часть 1