Куки смотрела в пол. Слова проходили сквозь неё, но не оседали. Она вдруг поняла, что ребёнок, которого она носит, уже принадлежит не ей — он принадлежит кому-то другому, и о нём говорят в тех же выражениях, что о ней самой. «Хороший товар». «Качественная работа». Она лежала у ног Хозяина, и её живот, тяжёлый и тёплый, вдруг показался ей просто частью машины, которую настраивали для правильного производства.
Куки не заплакала. Она уже не умела плакать над тем, что не её. Но где-то под слоем покорности, под слоем шрамов и татуировок, что-то сжалось — не от боли, а от узнавания. Даже теперь, когда она носила в себе новую жизнь, она была не матерью, а сосудом.
Дальше время потекло иначе, и однажды она поймала себя на чувстве, которому не сразу нашла название.
Это случилось не сразу и не вдруг. Она привыкала к шевелениям, к тяжести под рёбрами, к тому, как живот округлялся и натягивался. Но однажды ночью, когда она лежала на боку и считала толчки, ребёнок внутри неё замер — и в этой тишине Куки вдруг поймала себя на мысли, что если бы у неё спросили, готова ли она умереть за это маленькое, ещё безымянное существо, она бы сказала «да».
Не потому, что ей приказали. Не потому, что так надо. А потому, что внутри неё проснулось что-то, чему она не могла найти названия — ни в своём новом языке, ни в старом. Это не было материнством в том смысле, в каком его понимают люди. Это было чем-то более древним, более животным. Её тело, которое перестало быть её, вдруг создало нечто, что было частью её — и в то же время было отдельным. И это отдельное существо она любила. Она любила его так, как не любила никого в этой жизни — может быть, потому что только его она ещё не научилась отдавать.
Она не говорила об этом. Слова были запрещены. Но она чувствовала — и это чувство было единственным, что она не могла отдать по приказу.
Когда начались схватки, Куки лежала в комнате с кафелем, на том же столе, где её метили иглами и чипом. Но теперь она лежала на спине, разведя ноги, и свет над ней был тем же безжалостным, выбеливающим лицо.
Роды были долгими и тяжёлыми. Она не кричала — отучили, — только скулила тихо, впиваясь лапами-перчатками в край стола. Хозяин сидел рядом, держал её за руку, говорил ровным голосом: «Дыши. Не тужься, рано. Ещё немного».
Боль была глубже, чем любая боль, которую она чувствовала прежде. Она шла изнутри, от самого дна, и требовала не терпеть, а работать, отдавать, разжиматься там, где всю жизнь её учили сжиматься. Слёзы текли по вискам в уши, и она не вытирала их, потому что у неё не было для этого рук.
Когда ребёнок вышел, она услышала крик — тонкий, пронзительный, нечеловечески громкий в кафельной комнате. И в тот же миг у неё оборвалось дыхание: не боль, не страх, а последняя надежда, о которой она не знала, пока она была жива.
Она хотела увидеть его. Хотела прижать к себе, хотя бы на секунду. Ассистентка на секунду положила свёрток ей на грудь — ровно настолько, чтобы Куки успела почувствовать тепло, вес и молочный запах только что начавшейся жизни. Нос, натренированный искать полоску ткани в высокой траве, различил его раньше, чем глаза успели разглядеть лицо. Свой. Её.
Женщина в сером пальто отделилась от двери и шагнула ближе, протягивая руки к свёртку.
Что хотелось то и получил