Натанель не торопил. Не спрашивал, вернулось ли что-нибудь. Иногда она ловила его взгляд — дольше обычного, внимательный, но не встревоженный, — будто он наблюдал за заживлением раны, зная, что вмешательство только замедлит процесс.
И когда в следующем месяце её снова отвели на лужайку, и другой мужчина в маске накрыл её своим телом, она ждала того, что раньше приходило само, без спроса, — тепла внизу живота, дрожи, готовности, которая всегда опережала стыд. Не пришло ничего. Только вес чужого тела, запах чужой кожи и ровный, безучастный звук собственного дыхания. Она сжалась — не от отвращения. От холода более глубокого, чем отвращение: а вдруг её сломали неправильно? Вдруг то, чем тело отвечало прежде, было единственным доказательством, что внутри ещё что-то живо, — и теперь этого доказательства больше нет.
Мужчина закончил, слез, ушёл. Хозяин смотрел на неё внимательно — дольше обычного, будто тоже что-то заметил, — но не сказал ни слова. Куки лежала в мокрой траве, вслушиваясь в собственное тело так же, как когда-то вслушивалась в первое слабое шевеление под кожей, — и находила там только тишину, там, где раньше был отклик.
Это тоже стало уроком — может быть, самым глубоким из всех: тело не обязано отвечать, чтобы служба продолжалась. Не отклик делал её сукой. Покорность — делала. И она подчинилась даже собственной пустоте, как подчинялась всему остальному.
Но иногда, когда она спала и ей снились сны (ей всё ещё снились сны), она видела маленькое сморщенное лицо, слышала тонкий крик — и просыпалась с мокрыми щеками, не понимая, откуда взялась влага. Иногда, ещё реже, ей снилось не лицо, а слово — форма имени, которое она так и не произнесла вслух ни разу: ни ему, ни себе. Тело помнило то, что разуму было запрещено хранить. И в этом разрыве между памятью тела и пустотой сознания было что-то, чего не мог отнять даже Хозяин. Что-то, что делало её подчинение не плоским, а бесконечно глубоким — каждый день заново, каждый день через этот крошечный, невыразимый рубец.
Однажды утром Марта убирала клетку — спешила, не досмотрела, — и не защёлкнула замок до конца. Дверца осталась приоткрытой на палец, ровно настолько, чтобы петля не скрипнула, когда Куки перевернулась во сне.
Она не заметила.
Не потому, что спала крепко — сон у неё давно стал тонким, рваным, готовым оборваться от любого скрипа половицы. А потому, что дверь клетки перестала быть тем, на что стоит обращать внимание. Как температура воздуха. Как звук молотка Томаса за окном.
Прошло несколько часов. Свет за шторами сместился с одного угла комнаты на другой. Марта приходила и уходила — принесла воду, унесла миску, — ни разу не взглянув на замок, потому что не знала, что он открыт.
К обеду Куки шевельнулась, потянулась почесать плечо лапой-перчаткой — и локоть задел дверцу. Та качнулась. Открылась шире.
Куки посмотрела.
Не поднялась. Не подползла к щели. Лежала на боку, глядя на полосу света между прутьями и косяком, — так же, как смотрела бы на пятно на потолке.
Моргнула. Отвернулась к стене.
Дверь простояла открытой до вечера, когда Марта, разнося ужин, задела её локтем и захлопнула, не заметив разницы.
Эпилог. Вечеринка
Та самая вечеринка в Бруклине. Дорогой особняк. Полумрак на грани тьмы, прорезанный алыми лучами прожекторов, — они выхватывали из мрака то чей-то профиль, то оскал маски, то влажный блеск обнажённого плеча. В центре зала — подиум, где хозяева демонстрируют своих питомцев.
Куки не шла — она текла.
Её тело двигалось через толпу с грацией дикой кошки, приученной к ошейнику,
Замена Валя и Галя