Он помнил её взгляды. Как она смотрела на него, когда думала, что он не видит. Как она вздыхала по ночам, сидя на крыльце и глядя на море. Как ловила его руку, когда он проходил мимо. Он тогда не придал значения. А теперь, через три года, понял — она ждала. Она всегда ждала. И он чувствовал это внутри себя, глухо, на уровне того самого, чему не давал названия.
Утром, после школьной линейки, когда Мишка убежал в класс, а Вера стояла с букетом и улыбалась, он сказал: «Я беру отгулы. На неделю. К маме съезжу». Вера не стала спрашивать про Турцию. Она просто кивнула, поправила воротник его рубашки и сказала: «Езжай. Только возвращайся». Он сказал: «Конечно. Я недолго». Она улыбнулась, поцеловала его в щёку. И он пошёл на вокзал.
Он никому не сообщил. Не позвонил, не написал. Просто сел в поезд и приехал. На выходе из вокзала её не было — и он не ждал. Алексей поймал местное такси и назвал адрес. Машина поехала вдоль набережной, мимо чаек, мимо пустых кафе с убранными столиками. Сентябрьское море дышало справа — спокойное, бархатное, каким оно бывает только в начале осени. Он смотрел на родные улицы и они почти не изменились за три года. Те же низкие домики с палисадниками, те же акации у заборов. Но он сам изменился. И всё, что он видел сейчас, видел по-другому.
Машина свернула в переулок. Он увидел знакомый забор и калитку. Её он сделал сам своими руками — три года назад, в тот самый приезд. Выбрал доски, строгал, красил в тёмно-зелёный цвет. Она стояла красивая, крепкая, немного покосившаяся от времени, но всё ещё та — его работа. Он расплатился, вышел, подошёл к калитке, толкнул её. Она не была заперта. Он вошёл во двор, и дом стоял перед ним. Маленький, с выцветшей голубой крышей и палисадником, где в сентябре уже увядали розы. Он подошёл к крыльцу, поднялся, постучал.
Дверь открылась. Она стояла на пороге. И он сразу отметил — она выглядела так же, как всегда: ухоженная, собранная, с той самой гордой осанкой, которую не сломали ни годы, ни работа. На ней было простое хлопковое платье с мелкими цветочками, длиной чуть ниже колена. Волосы распущены, седина на висках стала чуть заметнее. Глаза — серые, с хитринкой, с лучиками морщин в уголках, которые не старили, а придавали взгляду особую теплоту и мудрость. Татьяне было сорок девять, но выглядела она максимум на сорок. В ней чувствовалась порода — та самая природная грация, которую не купишь и не сыграешь. Она держалась прямо, легко, с достоинством женщины, привыкшей быть опорой для других и не жаловаться на усталость. Она стояла перед ним, смотрела на него — и в глазах её была грусть. Та самая, которую он слышал в её голосе по телефону. Тихая, выстраданная годами одиночества.
— Лёша? — выдохнула она, и голос её дрогнул. — Ты... ты здесь?
Он ничего не сказал. Просто шагнул вперёд и обнял её. Крепко, почти до боли, прижимая к себе, чувствуя, как её руки обвивают его спину, как она прижимается к нему всем телом, как дрожит. Он уткнулся носом в её волосы — пахнущие морем, мятным шампунем, домом. И в этот момент он почувствовал, как внутри него что-то разжалось. Та самая пустота, которую он носил в себе все эти годы, начала заполняться её теплом. Она плакала. Молча, без звука, как умеют плакать только те, кто привык быть сильным. Её плечи вздрагивали у него в руках, пальцы
Вика часть1