и губы его шевелились, будто он беззвучно обсуждал с Ромой каждую деталь. Рома улыбался — той самой, всё знающей улыбкой, от которой у Юлии мурашки бежали по спине.

Её щёки залило жаром. Она опустила глаза, ускорила шаг, стараясь как можно быстрее пройти мимо. Но под их взглядами — жадными, оценивающими, собственническими — её тело вдруг повело себя само.

Она не знала, зачем это делает. Может быть, назло им. Может быть, назло себе. А может быть, потому, что где-то глубоко внутри, в самом тёмном и потаённом уголке души, ей нравилось, что её хотят.

Юлия чуть покачивать бёдрами сильнее, чем обычно. Вилять попой — открыто, вызывающе, так, чтобы ткань купальника натягивалась на ягодицах, подчёркивая каждую линию. Она знала, как это выглядит со стороны — как она проходит мимо подростков, поджарых и голодных, и её огромная, сочная, упругая попа колышется в такт шагам, дразня, обещая, маня.

Рома прикусил губу. Макс выдохнул что-то нечленораздельное. Антон просто смотрел, открыв рот.

Юлия, не оборачиваясь, прошла до раздевалки, скрылась за дверью и прислонилась к стене, прижимая ладони к пылающим щекам. Сердце колотилось где-то в горле. Она не знала — стыдно ей или гордо. Но пальцы дрожали, а между ног пульсировало то самое, горячее, что заставляло её забывать обо всём на свете.

«Что я творю? — пронеслось в голове. — Они же дети… восемнадцатилетние мальчишки…»

Но другая, более тёмная часть её существа шептала: «Какая разница? Ты им нравишься. Ты им нужна. И тебе это нравится».

Она закрыла глаза, глубоко вздохнула, а потом медленно выдохнула и пошла переодеваться, чувствуя на спине взгляды, которые всё ещё буравили дверь раздевалки.

Солнце прожаривало песок до белизны, и воздух дрожал над лежаками, искажая очертания тел. Алёша сидел на краю шезлонга, вцепившись пальцами в пластиковый подлокотник, и невидящим взглядом смотрел в экран телефона. Буквы расплывались, сливаясь в бессмысленную серую кашу.

Он не хотел слышать.

Но слух, обострённый тошнотворным, липким напряжением, выхватывал из ветра обрывки фраз — как радиоприёмник, который невозможно выключить.

—... прямо в кустах... — это голос Ромы, самодовольный, густой от удовольствия.

Смешок Макса — короткий, лающий, похожий на кашель.

—... а она что? Сама в рот взяла?

Алёша почувствовал, как к горлу подступает горячий, кислый ком. Он сглотнул, но ком не уходил — он рос, распирал гортань, мешал дышать. Перед глазами поплыли цветные круги. Телефон в руке задрожал — он не сразу понял, что это дрожат его собственные пальцы.

«Они про неё. Про маму. Про мою маму».

Мысль эта не была новой — она билась в его голове с того самого первого дня, с того момента в автобусе, когда Максим, вытянув шею, прошептал: «Вы видели эту задницу?». Но тогда это было просто грязными словами посторонних пацанов. Теперь это было другое. Теперь Рома — тот самый Рома, который хлопал его по плечу и называл другом — говорил о его маме так, как говорят о доступной женщине. О добыче.

—... а я ей говорю: «Юля, повернись»... — продолжал Рома, и в его голосе звенело неприкрытое бахвальство.

Имя «Юля» резануло Алёшу по сердцу сильнее всего. Не «Юлия Сергеевна». Не «ваша мама». А «Юля». Так, будто она его ровесница. Так, будто он имеет на неё право.

Алёша вдруг ясно, до дрожи в животе, представил то, о чём они говорили. Его мама — его нежная, добрая, красивая мама, которая по утрам целовала его на счастье, хотя он уже давно не маленький, которая печёт его любимые сырники по воскресеньям, — и Рома. Рома, который нависает над ней, который трогает её там, где не должен трогать, который... который делает

Эротические и порно XXX рассказы на 3iks

Прочтений: 223

Сос-опрос

Меня соседка затопила

Ещё один мой старый друг. Продлжние

Счастливый билет на взрослые игры

Как я зарождалась 2