год с небольшим. Начало было бодрое и тю-тю. В рекомендации не попадаю. Донаты бывают редко и скромные. Поэтому я ещё и работаю.
— Кем?
— Татуировщик. Мастер. Порчу людям кожу. На иглу сажаю.
Лиля говорила что-то дальше: про аренду места в чужой студии, про кресло какое-то невероятно дорогое, про мудака-клиента с иероглифом. Артём всё это слышал. Вот только сознанием он был на совершенно другой кухне.
***
— Она татушку себе набила на всю руку. Наруто.
Лёня даже через стол перегнулся, показывая — насколько эта новость важная. На кухонном столе стояли несколько банок пива, упаковка рваных кальмаров, сухарики со вкусом хрена. И это был мужской завтрак по разумению парней. Оставленное родителями на неделю Лёня и Тёма сожрали на утро второго дня своего хозяйничества в квартире.
— Кто? — Артём глотнул холодного пенного.
— Ритка. С соседнего. Рукав почти, от плеча до запястья, только запястье ещё чистое, она говорит, добьёт, когда деньги будут. Я сегодня видел. Она пакет из магазина тащила. А я гляжу там на руке спираль, полоски, рожа евойная.
— Наруто, — повторил Артём. — Это который орёт и бегает как страус в жопу ужаленный?
— Да, это тот, который всем нравится, кроме тебя.
— Потому что тупой мульт. Хотя Сакуру я бы трахнул.
Лёня открыл для себя уже третью банку. Пена полезла на пальцы, он слизнул.
— Она, вообще-то, ничего, — сказал Лёня после первого глотка.
— Сакура?
— Ритка, дебил. Мордашка прям норм. И сиськи есть. Красится, правда, как-то чересчур агрессивно. Но хрен бы с этим. Мордашка-то норм.
— Ты сейчас её рекламируешь или застолбить хочешь?
— Говорю просто, — Лёня заёрзал. — Ты слышал, что её трижды менты забирали? Три раза. Два ещё по малолетке. А третий в прошлом году. Она своё совершеннолетие отмечала бросками бутылок в тачки на парковке.
Артём пил медленно. Пиво было слишком хорошо, чтобы его пить быстрыми глотками.
— Ничошная такая, — согласился он. — На мордашку. Но не моё.
Лёня хмыкнул. Хмыканье у него было такое, ещё со школьной парты, когда он не знал что сказать, а сказать что-то надо. Вот и хмыкал. Они сидели за одной партой с первого класса, и Артём это хмыканье наизусть знал.
— Огонь ваще, так-то, — сказал Лёня тихо, себе.
— Так замути с ней.
Брови Леонида едва на затылок не переместились.
— Чего?
— Чего-чего. А чего ты мне её тут рекламируешь? Иди и замути. Она не кусается. То есть кусается, но это, говорят, отдельно по прайсу.
— Иди ты.
— Я серьёзно. Ты же сам начал. Я про Ритку вообще не думал. Или ты к чему это всё?
Лёня поставил банку. Он вытер ладонь о джинсы, и Артём узнал этот жест. Так Лёня вытирал руку перед тем, как соврать. Ладошки у гада потели, когда он чего-то утаить пытался.
— Не хочу я с ней мутить, — сказал он. — Я ж не про то. Типа, ну... А чего не ты? У меня есть там уже... вот. А тебе, чё, никак Ритка?
Артём давно знал. Знал с того дня, когда Лёня на их кухне впервые смотрел не в тарелку со жратвой, а на то, как Алина достаёт чашки, и потом весь вечер говорил о чём угодно, что могло вывести на разговор с ней. Знал по тому, как Лёня краснел, если Алина была в своей домашней майке. Знать об этом было противно. Противно не потому, что Лёня был плохой друг. Потому что смотрел туда, куда хозяйским взором давно смотрел сам Артём.
— Мне Ритка никак. Слушай, — он усмехнулся своей идее. — Давай потусуемся. Втроём. Позовём ей.
Незнакомка со шрамом