же неумолимой волей, испытывает меня. Приказывает провести целый день в полной неподвижности и молчании под ледяным душем водопада в саду. Или отказывается забирать молоко, пока грудь не нальётся каменной тяжестью и боль не станет ослепительной. В эти моменты во мне не вспыхивает протест. Вспыхивает... благодарность. Благодарность за то, что он ещё заботится о совершенствовании своего инструмента. За то, что я всё ещё полезна. В этом — моя цель.
Однажды ко двору прибыл молодой коллекционер из Европы. Увидев меня, проводящую церемонию, он, нарушив все приличия, спросил у Хозяина шепотом, полным ужаса и омерзения: «Разве это не жестоко? Она же человек...»
Хозяин, не отрывая взгляда от чашки, ответил тихо: «Вы ошибаетесь. Вы видите сосуд. Искусный, прекрасный в своём назначении. Жестоко было бы заставить вазу быть мечом. Милосердно — позволить ей быть тем, чем она является в совершенстве.»
Я услышала это. И, наливая ему чай, поймала свой взгляд в тёмной поверхности лакированного подноса. Я увидела не лицо, а гармонию. Гармонию формы и функции. В этом отражении не было Эвелин. Не было даже Месуину. Была завершённость.
Ночью, когда сад погружается в тишину, а мое тело, чистое после вечерних процедур, отдыхает на шёлковых простынях, я иногда прикасаюсь пальцами к жемчужному клейму на бедре. Это не жест тоски. Это жест утверждения. Подтверждения места в мире.
Пятнадцать лет назад разбилось зеркало. Пятнадцать лет назад кончилась одна история.
С тех пор началась другая. Простая. Ясная. Полная.
И в этой простоте — мой покой. Мой смысл. Моя вечность.
Как я изнасиловал одного киллера