глазами за знакомыми стёклами — глаза я узнала. Больше ничего. Подбородок тонул в складках шеи. Плечи и руки — как плотные подушки. Грудь, невероятная, тяжёлая, висела почти до пояса, с длинными, оттянутыми месяцами доения сосками; на одном набухала капля. Живот расплывался вперёд и вниз, волной. Бёдра заняли раму от края до края. Ошейник утонул в шее.
Я взяла бельё. Тонкое кружево лежало на ладони крошечной тряпочкой, и я не сразу поверила, что когда-то оно было мне впору. Приложила лифчик к груди: чашечка едва закрывала сосок. Трусики не налезли бы и на одно бедро. Я стояла перед зеркалом, прижимая к себе эти кружевные лоскутки, и они выглядели так смешно, что я чуть не рассмеялась. Смех не вышел. Вышел короткий звук, вроде икоты, — такого я от себя не слышала.
Рука схватила воздух. Степан — оказывается, всё это время он стоял у двери — поймал меня под локоть и усадил на край кресла, лицом к раме. Я сидела и считала всё, что попадалось на глаза: завитки на раме, пуговицы на кресле, свои вдохи. Очки запотели — от дыхания или от слёз, я не разобрала, — и женщина в раме снова стала мутной. На девятом вдохе я сбилась.
Виктор понял это по-своему. Он снял с меня очки, протёр их платком и надел обратно, придерживая за дужки. Женщина вернулась.
— Ты гордишься своим идеальным телом? — Он встал за креслом и положил руки мне на плечи. — Совершенной фабрикой молока?
В зеркале он смотрел не на лицо. На грудь. На результат.
Я смотрела на огромную женщину. Она смотрела на меня сквозь мои старые очки.
— Да, — сказала я. Сказала раньше, чем подумала, а когда подумала, менять не стала.
Я ждала страха, как ждут лифт. Он не приехал.
Я положила ладонь на тяжёлую грудь и почувствовала, как в глубине слабо пульсирует то, ради чего всё затевалось: живой запас, на четыре часа вперёд. Моё тело делало одну вещь и делало её безупречно. В книгах, которые я прятала под матрасом, героинь ломали, связывали, продавали. Ни одна из них не толстела.
«Фабрика», — сказал он. Я сказала бы иначе, но другого слова у меня не было. Было место. Такое широкое, что в нём можно было спрятаться целиком.
За спиной стоял Виктор и ждал.
XI
Он отвёл меня обратно в доильную, помог лечь и сел на край кровати. Степан принёс чай. Марина положила на тумбочку папку, а рядом — мой телефон, заряженный; в очках я разглядела трещину в углу экрана, про которую успела забыть. Они вышли, и мы остались вдвоём.
— Завтра договор заканчивается, — сказал Виктор. — Ты выполнила его полностью. Это документы.
Он положил на одеяло прозрачный файл. Справка о зачислении: филологический факультет, платное отделение, первый курс, моя фамилия печатными буквами. Квитанция об оплате на год вперёд. Всё настоящее, всё с печатями; в очках на печатях можно было пересчитать буквы. Фамилия выглядела чужой, как название давно прочитанной книги.
Про филфак я ему не говорила.
Под справкой лежал мой билет до Зажопинска — на поезд, который ушёл в марте без меня. Марина сохранила всё, что было в карманах.
— Если хочешь уйти, Марина вызовет такси, Степан отвезёт тебя, куда скажешь. Эльвира Маратовна будет вести тебя ещё полгода, чтобы вернуть тело к норме. Это возможно. Не быстро, но возможно. Никто тебя не держит. Ты можешь жить обычной жизнью, как я и обещал.
Он помолчал.
— Или можешь остаться.
— Что значит «остаться»?
— Остаться по-настоящему. — Он говорил без нажима, как в ресторане, когда предлагал мне уехать домой или поехать
ФРАНЧЕСКА