Если захотите уехать — такси доставит вас куда скажете, в любое время. — Он помолчал. — Но я предпочёл бы, чтобы вы меня дождались.
Он вышел. Я лежала в темноте, уткнувшись носом в подушку, которая пахла так, как никогда не пахла моя жизнь, и думала: «Конечно, дождусь». Я даже усмехнулась — над собой, над своей общагой, над Зажопинском.
Мысль о том, что у меня осталось ровно двадцать дней, уже не пугала. Я уснула раньше, чем успела её додумать.
IV
Меня разбудил не будильник, а тишина — такая плотная, что я сначала решила, что оглохла. Потом в дверь постучали, и вошла женщина лет тридцати пяти в строгом сером платье, с планшетом в руках. Когда она подошла ближе, я разглядела лицо человека, которого невозможно удивить.
— Доброе утро. Меня зовут Марина. Виктор Сергеевич уехал в семь, просил вас не будить. Завтрак через полчаса. Если вы не против, я сниму мерки.
Она достала сантиметровую ленту и сняла мерки так же деловито, как снимают показания счётчика. Обхват груди — она назвала цифру, и я впервые услышала её вслух. Талия. Бёдра. Ни тени оценки в голосе. Я стояла перед чужой женщиной голая, в свете огромного окна, и ждала, что мне станет стыдно, но стыд почему-то не приходил. Приходило другое: обо мне позаботились раньше, чем я успела попросить.
У кровати лежал халат. Вечером я его не заметила: серый шёлк, тяжёлый, холодный, с ещё не срезанной биркой, на которой стояло название, знакомое мне по рекламным щитам. Я надела его и пошла искать зеркало. Зеркала не было — ни в спальне, ни в ванной, где над раковиной блестела гладкая серая плитка. Я решила, что у богатых так модно. Посмотрелась в окно: в стекле стояла размытая женщина в сером, и она мне нравилась. Может быть, как раз потому, что была размытой.
Этот день я прожила как человек, которого забыли в музее после закрытия.
На кухне работал повар, молчаливый, с руками хирурга. Он поставил передо мной омлет, совсем не похожий на омлеты с нашей общажной сковородки, за ним хурму, инжир и манго, которое пахло так, будто его сорвали утром, хотя за окном был февраль. Я ела и ждала подвоха, и подвоха не было: тарелки просто сменялись, и каждая была вкуснее предыдущей. Когда он поставил передо мной четвёртую, я спросила, нельзя ли просто чаю. Он посмотрел на меня, как смотрят на того, кто просит сыграть «Мурку» в консерватории, и принёс чай — в чайнике, на подносе, с тремя видами мёда.
После завтрака я открыла в телефоне карту — посмотреть, где я. Синяя точка мигала посреди зелёного пятна, у которого не было названия. Ни улицы, ни посёлка, только лес и тонкая серая нитка дороги. Я отправила Алине геолокацию и написала: «Если что — ищите по запаху кедра». Через минуту она ответила: «Живая? Фото мужика». Фото мужика у меня не было.
Я обошла дом. Бассейн с голубой тишиной и мозаикой на дне. Зимний сад с лимонным деревом: я сорвала лимон, понюхала и пристроила обратно между листьями, потому что мне показалось, что я его украла. Больше я ничего не трогала. В этом доме всё было чьё-то, и я весь день ходила на цыпочках, хотя ковры и так глушили шаги.
К обеду вернулась Марина с двумя пакетами. Два комплекта белья: чёрный и цвета сливок, тонкое кружево, которое не кололось и не врезалось, и каждая чашечка точно по мне — Марина мерила не зря. Я стояла перед тёмным окном и гладила себя по бёдрам. Отражение ничего не уточняло,
Хочу так.