Потом балетки. Потом ещё одна пара туфель. Потом кроссовки — мамины, для прогулок.
Когда он закончил, все полки были вымыты, обувь расставлена, таз с водой вылит. Женька сидел на полу, уставший, но довольный. Ванда встала, подошла к нему и положила руку на голову.
— Молодец, — сказала она. — Ты хороший слуга.
— Слуга? — переспросил Женька.
— Да. Рыцарь — это слуга. А ты — мой слуга. Домашний. Понимаешь?
— Понимаю.
— Скажи.
— Я твой слуга. Домашний.
— И что ты делаешь?
— Убираю. Мою полы. Вытираю пыль. Мою обувь.
— Чью обувь?
— Твою. И твоей мамы.
— И?
— И целую её. Твою обувь. И твои ноги.
Ванда улыбнулась.
— Умный мальчик. А теперь встань на колени.
Женька встал на колени. Она протянула ему ногу — босую, тёплую, с аккуратными пальцами. Он поцеловал. Сначала одну, потом другую. Медленно, не торопясь. Ванда смотрела на него сверху.
— Хорошо. Теперь можешь идти. Завтра — в школу. Не опаздывай.
Он встал, взял свою футболку — она лежала на пуфике, — и пошёл к двери. У порога обернулся.
— Ванда.
— Что?
— Спасибо.
Она приподняла бровь.
— За что?
— За то, что позволила. Мыть обувь. И целовать. Это... это лучшее, что со мной было.
Ванда засмеялась.
— Иди, дурачок. Завтра ещё придёшь. Мама скажет, что надо помыть окна.
Женька вышел на улицу. Солнце уже село, но было тепло. Он шёл домой и улыбался. Руки пахли мылом и обувным кремом. Губы помнили прикосновение к её коже. Он был слугой. Домашним слугой. И это было счастье.
Дома мама спросила:
— Ты где был?
— У Мишки. Геометрию учили.
— А чего руки в креме?
— Ботинки чистил.
— Молодец. Хоть что-то полезное делаешь.
Женька ушёл в свою комнату. Лёг на кровать. Закрыл глаза. И снова, и снова вспоминал, как держал в руках её чёрные лакированные туфли. Как целовал их. Как она смотрела на него сверху. Завтра он снова пойдёт к ней. Будет мыть окна. А потом, может быть, — её сапоги. Или балетки. Или туфли. И это будет прекрасно.
***
В школе Ванда держалась так, будто школа — это её королевство, а она — королева. Она не повышала голоса, не устраивала сцен, не спорила. Она просто говорила — и всё делалось так, как она сказала. Учителя её любили — она была умной, начитанной, всегда готовой к уроку. Одноклассники её уважали — или боялись. Но больше всего её боялись мальчишки из старших классов, потому что рядом с ней всегда был Женька.
Женька ходил за ней по пятам. На переменах он стоял у её парты или ждал в коридоре, пока она выйдет из кабинета. Он носил её сумку, подавал ей куртку, приносил из столовой чай — она пила только зелёный, без сахара. Он делал это не потому, что она просила. Он делал это потому, что знал: она ждёт. А если она ждёт — надо делать.
Ванда распоряжалась им при всех. Громко, спокойно, не стесняясь.
— Женька, принеси мне воды.
— Женька, подай дневник.
— Женька, сходи в библиотеку, я забыла книгу.
— Женька, проводи меня до кабинета химии.
Он вставал и шёл. Каждый раз. Мальчишки в классе сначала посмеивались, потом привыкли. А потом начали завидовать. Потому что Ванда была красивая — очень красивая. Черноволосая, с тонкими чертами лица, с длинными ресницами и гордой осанкой. Она ходила по коридорам как королева — не спеша, глядя прямо перед собой. И все знали: если ты не нужен ей — она тебя не замечает. Она была ровна и холодна со всеми. Ни с кем не заигрывала, не улыбалась лишний раз, не поддерживала пустых разговоров. «Привет» — и всё. Никаких
Рождённый ползать