стон, а выдох, длинный и дрожащий, как будто из неё выкачали весь воздух.
Потом она начала двигаться.
Вверх — пока головка почти не покинула её вход, натягивая стенки, — и вниз, тяжело, всей массой. Её ягодицы шлёпали о его бёдра, и звук был мокрым, чавкающим. Соски на её груди качались в такт, торчащие конусы дёргались при каждом ударе. Света положила ладони ему на грудь, упёрлась, и стала двигаться быстрее — подъём стал резче, спуск — жёстче. Каждый раз, когда она опускалась, из её рта вылетал стон — высокий, рваный, с придыханием.
— Боже... — вырвалось у неё. — Боже, какой... толстый...
Анатолий не отвечал. Он лежал, задрав голову, и смотрел, как его член входит в неё и выходит — блестящий, мокрый, обтянутый её плотью. Её соки стекали по стволу, собирались у основания, капали на ковёр. Он положил руки ей на бёдра, и под ладонями ходили мышцы, напрягаясь и расслабляясь в ритме.
Лена сидела рядом, скрестив ноги, и наблюдала. Её рука лежала на собственной груди, и большой палец медленно поглаживал сосок — тот же, из которого только что пил Анатолий. На её губах играла та самая усмешка — хищная, довольная, — а глаза перебегали с лица Светы на лицо Анатолия, ловя каждую гримасу, каждый вздох.
Света ускорилась. Её стоны стали чаще, превратились в непрерывный, прерывистый звук — «а-а-а-а» — и её бёдра начали дрожать. Она вцепилась пальцами в его футболку, комкала ткань, и её ногти впились в грудь Анатолия, оставляя белые следы.
Директор салона