будто переключили тумблер. — No, I'm not cancelling the tickets. I'm still going. I'll deal with this from there if I have to.
Она говорила про билеты. Про море. И я стоял на ступеньке в чужом белье и халатике и слушал, как взрослая женщина одной половиной рта воюет с прокуратурой, а другой — договаривается о рейсе.
Разговор закончился. Катя убрала телефон в карман шорт, выдохнула и наконец посмотрела на меня по-настоящему.
— Саша, — сказала она, и улыбнулась. Тёплой, доброй улыбкой, будто весь крик только что был не с ней. — Доброе утро.
— Доброе, — выдавил я.
— Хорошо выглядишь. — Она склонила голову набок, разглядывая меня без всякого стеснения. — Правда, хорошо. Розовый тебе идёт, знаешь? И халатик этот... — она усмехнулась, — очень мило. Тебе идёт быть девочкой.
У меня загорелись уши. Я не знал, куда деть руки, и спрятал их за спину, как школьник.
— Спасибо, — сказал я тихо.
А потом она повернулась к Максиму, и улыбка слетела с неё, как будто её и не было.
— А ты, — голос стал металлическим, — посмотри, во что ты превратил дом. Ты видел, что тут творится? Видел?
Максим поднял на неё глаза.
— Видел.
— Это срач, Максим. Это не дом, это... — она обвела рукой гостиную: пустые бутылки на столике, пепельница, полная окурков, чей-то забытый стакан, липкие разводы на паркете. — К нам через пол часа приедет Марина!
— Не кипишись, — повторил он и потёр лицо ладонью. — Голова и так раскалывается. Сашка всё уберёт. — Он посмотрел на меня. — Так, Саш?
— Да, — сказал я сразу. Слишком быстро, наверное.
— Переоденься в костюм, — велел он. — Вчерашний. И приступай. К приезду Марины чтоб блестело. Она в эту глушь быстро не доедет.
— Мне всё равно, кто, — бросила Катя, уже наливая себе воды из графина. — Мне нужно, чтобы к приходу Марины здесь было чисто. Всё остальное — ваши дела. И она будет через пол часа, я ее вызвала еще ночью.
Я поднялся наверх. В спальне стоял запах Максима — табак, кожа, что-то мужское. Я сбросил халатик, снял розовый комплект, и на секунду замер перед зеркалом. Гладкая грудь. Выбритый живот. Тонкая талия. Красные ногти на ногах. Я до сих пор не мог привыкнуть к тому, что вижу.
Костюм горничной висел в шкафу, на плечиках, как настоящая униформа. Я надел чёрные колготки — они скользнули по выбритым ногам, плотно, до самого пояса. Потом платье. Потом туфельки — те самые, подаренные Максимом, на каблуке, с ремешком вокруг щиколотки. Застегнул. Встал.
Каблук подхватил меня, как всегда, чуть выше, чем я привык. Я сделал шаг. Пояс верности напомнил о себе — коротким, тугим нажатием где-то внизу живота. Я стиснул зубы и пошёл вниз.
Взял в кладовке тряпку, ведро, средство. Опустился на колени посреди гостиной и начал.
Первое пятно было у самого дивана. Липкое, тёмное, въевшееся в паркет. Я тёр его, и половицы скрипели под коленями, и туфли давили на пальцы, и запах — перегар, табак, тот сладковатый запах — поднимался от пола, стоило намочить тряпку. Вчерашний вечер возвращался кусками. Чьи-то руки. Чьи-то голоса. Смех, от которого у меня до сих пор стягивало в груди.
Я тёр сильнее.
Катя устроилась в кресле — том самом, где только что сидел Максим, — с кружкой травяного чая. Пахло мятой и чем-то ещё, успокаивающим. Она подтянула ноги под себя, укрыла колени краем майки и стала смотреть, как я работаю.
— Вот тут ещё, — сказала она, кивнув на паркет у журнального столика.
Из непережитого