Утро в Простоквашино началось с петуха. Петуха в хозяйстве отродясь не водилось, зато водился Матроскин, а у Матроскина был характер, голос и твёрдое убеждение, что он тут за всех.
— Ку-ка-ре-ку! — проорал полосатый прямо в ухо спящему Шарику.
Пёс скатился с лавки, запутался в собственных ушах и сел на полу.
— Ты чего, кот? Ты ж не петух!
— Я за петуха. В деревне положено. Петуха нет — стало быть, я, — Матроскин натянул на уши красную шапку с помпоном и пошёл к печке. — Вставай, Шарик, гостей провожать надо. И Бурёнку доить.
— Каких гостей? — зевнул пёс и потянулся так, что хрустнуло в спине.
— А вон, — кот мотнул головой в угол.
В углу, под ёлкой, среди осыпавшейся мишуры, спал почтальон Печкин. Лежал он на спине, раскинув руки, с бумажным ангелочком на ухе, и храпел так, что мишура на ветках вздрагивала.
— Ишь, разлёгся, — Матроскин подошёл, поглядел на него сверху и вздохнул. — Домой бы его. А то проспится, похмелится и опять к нашей корове липнуть начнёт. Жеребец усатый.
— Кто жеребец? — не понял Шарик.
— Печкин. Он же вчера на Римме Трофимовне, как на кобыле, пахал до третьих петухов. У него теперь, поди, ноги врозь не сходятся.
— Это у кого ноги не сходятся? — Печкин приоткрыл один глаз.
— У вас, Игорь Иванович, — вежливо ответил Матроскин.
— Это у меня-то? — почтальон сел, держась за голову обеими руками. Голова у него была размером с бидон, и в этом бидоне кто-то неустанно бил в рельс — У меня, милый мой, сроду ничего не расходилось. У меня, если хочешь знать, всё наоборот сходится.
— Куда ж оно сходится?
— В одно место, — с достоинством сказал Печкин. — И место это, между нами, самое надёжное из всех, что у человека есть. Ты за ним следишь, а оно тебя потом всю жизнь держит.
— Похмелиться не хотите? — не выдержал Шарик.
Печкин посмотрел на пса, как на родного.
— Собака, — сказал он торжественно. — Ты не собака. Ты ангел. Дай лапу.
Шарик дал.
В этот момент из спальни вышел дядя Фёдор — заспанный, в трусах и растянутой футболке, с волосами, стоящими дыбом, как солома после бурана. Он оглядел комнату, потянул носом воздух и вздохнул с обречённостью человека, который всё это уже видел и знает, чем кончается.
— Так, — сказал он. — Печкин проснулся. Значит, сейчас начнётся.
— Что начнётся? — полюбопытствовал Матроскин.
— Ничего хорошего. Похмелье у него всегда по одному сценарию: сперва он ангел, потом он жеребец, а под конец — опять почтальон.
— А это как?
— А это, Шарик, когда он про всех всё вспоминает и всем письма пишет. Даже тем, кто не просил. А потом ходит по деревне и всем рассказывает, что тут было.
— Так ведь тут и правда было, — резонно заметил пёс.
— Вот именно, — мрачно кивнул дядя Фёдор. — Потому и страшно.
Из спальни, пошатываясь, выбрался папа Дима. Лицо у него было цвета прошлогоднего компота, глаза — как у рыбы, вытащенной на лёд, а походка — как у человека, который идёт по палубе во время качки.
— Доброе утро, — просипел Дмитрий и посмотрел на часы. — Мать честная, полдень уже. А почему у нас так тихо?
— Потому что все спят ещё, — сказал дядя Фёдор.
— А Римма?
— А Римма в спальне. Спит.
— И что, никто к ней... — папа Дима неопределённо помахал рукой в воздухе, — не ходил? Вдруг она отравилась? И умерла в страшных мучениях, мне кажется я слышал ночью
Медбрат Дима (инфантилизм) (переделанная версия без ошибок)