хочет, а она должна терпеть и не может не отзываться. Деньги были предлогом. А это, вот это — было правдой, её собственной, спрятанной так глубоко, что, может, она и сама до смотрин про неё не знала. И Егор, который прожил с ней десять лет и не знал, теперь знал. Один в целом свете.
Грузный не тянул. Он приподнял её, развернул, поставил на колени на диван, лицом к спинке, спиной к залу, и спустил брюки. Егор увидел его, тяжёлого, немолодого, но возбуждённого, налитого, увидел, как тот пристроился сзади, как взял Аню за бёдра, за те самые бёдра, широкими лапами, и вошёл в неё, сразу, глубоко, одним тяжёлым толчком, без подготовки, как входит в своё. Аня вскинула голову, выгнулась, из горла её вырвался короткий сорванный звук, не то вскрик, не то стон, и она вцепилась пальцами в спинку дивана, и её качнуло вперёд от толчка, и назад, когда он потянул её на себя за бёдра.
И зал, лениво, будто ничего особенного, повернулся смотреть. Гости с бокалами, вполоборота, переговариваясь. Кто-то усмехнулся. Кто-то одобрительно склонил голову. Маргарита у портьеры стояла ровно, спокойно, распорядительница, отмечающая, что вечер идёт как надо. Пианист играл. А грузный старик драл его жену сзади, тяжело и коротко, шлёпая животом о её ягодицы, крякая на каждый толчок, и Аня, голая, на коленях, на чужом диване, при всех, держалась за спинку и принимала, толчок за толчком, и её маленькая грудь моталась в такт, и волосы выбились из узла и упали на лицо, и она уже не искала глазами точку на стене, потому что стены перед ней не было, была только ее рука, вцепившаяся в спинку дивана, и она уткнулась в неё лбом.
Егор в темноте застонал сквозь зажатую ладонь. Тихо, задавленно, в кулак. Он стоял, вжавшись в стену рядом с зеркалом, и его колотило, и внизу давило, распирало, тянуло так, что подгибались колени, и на этот раз, на этот раз, в отличие от того, первого, рука его сама, помимо воли, стыдно и жадно легла туда, вниз, поверх брюк, и сжала, и он зажмурился от отвращения к себе и не отнял руки. Тогда, за дверью, он кончил случайно, не касаясь, застигнутый врасплох собственным телом, и мог хоть перед собой оправдаться, что не хотел. Теперь он пришёл сам. Сам поднялся сюда по пыльной лестнице, сам встал к стеклу, сам положил руку. Оправдания не было. Он был здесь по своей воле, он смотрел по своей воле, и то, что он делал сейчас в темноте, глядя, как чужой старик пользуется его женой, он делал тоже по своей воле, и это было падение глубже всякого, какое он мог за собой вообразить неделю назад.
* * *
Грузный кончил быстро, из тех был, кто не церемонится, навалился, притиснул её к спинке всей тушей, дёрнулся несколько раз, коротко и хрипло рыкнув, и замер, отдуваясь, потный, красный. Потом отвалился, откинулся на диван, сыто, тяжело дыша, и махнул рукой, не Ане, а куда-то в сторону Маргариты: убери, мол, готово. Аня осталась стоять на коленях на диване, лицом к спинке, спиной к залу, не двигаясь, раздетая, растрёпанная, и по её опущенной спине, по вздрагивающим лопаткам Егор увидел, что она плачет. Беззвучно, как тогда. Не от боли. Оттого, что кончилось, и что это было, и что это видели, и что она это выдержала, не сорвалась, и оттого, что где-то в самой глубине, под слезами, тело её ещё дрожало неоконченной, задавленной, никому здесь не нужной собственной дрожью, потому что
Тяжелый экзамен