боку, коленями ко мне. Если я приду, она меня увидит. Если увидит, всё кончится. Или не всё. Если она знает (а всё говорило, что знает: Саранск, пирожки, имя, узел, «пусть вживую посмотрит»), тогда она меня ждёт. Тогда это она меня зовёт, через него, как я три недели трогал её его руками.
А если я сложил это сам, потому что хотел, и она не знает, она увидит мужа в квартире любовника и закричит, и будет то, что я видел ночью на Казанском. Вещи юбка к юбке, тетрадка пополам.
Восемь лет я про неё знал всё. Теперь главное знал только почти, и проверить это я мог, только если приду.
А хотел я одного. Увидеть. Не услышать от Дениса, не прочитать, не разглядывать фотографию под одеялом, отвернув телефон к стене, а увидеть, какое у неё лицо, когда она с ним. Какое оно со мной при свете, я теперь знал. С ним нет. И ради этого я был готов, чтобы она закричала.
Через два дня вечером я написал Денису:
— Приду. Во сколько?
— В семь!!! Кирюх ты человек!!!
Следом пришёл адрес: дом за рынком, над аптекой, четвёртый этаж, квартира двадцать два. «Наискосок от зубной, не промахнёшься». Этот дом я знал. В октябре я стоял напротив, у ларька с шаурмой, и считал его окна.
Дома про семнадцатое я неделю молчал и ждал, не скажет ли она первой, что в тот вечер уйдёт к Ленке. Не сказала. Шестнадцатого вечером, за ужином, я сказал сам:
— Я завтра задержусь.
— Чего это? — Она положила мне ещё картошки.
— Инвентаризация на складе. Годовая.
Вилка у неё остановилась на секунду. Потом она подцепила картошку, положила в рот и жевала, глядя в тарелку.
— Инвентаризация, — повторила она.
— Ага.
— Надолго?
— Не знаю. Часов до десяти.
— Ну и я тогда к Ленке схожу. Чего мне одной сидеть.
— Сходи.
— Схожу.
Она подняла глаза. Мы смотрели друг на друга через стол, через солонку в виде гриба, которую ей подарила тётя Валя. Я ждал, что она что-нибудь скажет. Она ждала того же от меня. Потом она улыбнулась, и родинка ушла вверх.
— Поешь хоть нормально перед инвентаризацией. А то знаю я вас.
Ночью она полезла ко мне сама, рукой под одеяло, прижалась, и я почувствовал на шее её горячее дыхание.
— Миш...
Я взял её руку и положил обратно, ей на бедро.
— Завтра, — сказал я.
Она замерла.
— Что — завтра?
— Рано вставать.
Она долго лежала молча, потом сказала: «Ну завтра так завтра», — и отвернулась. Я не спал до трёх и слышал, что она тоже не спит.
Наутро я побрился, второй раз за неделю, хотя бриться ненавижу. В поезде я был бритый, и Денис ей так и сказал.
С работы я ушёл в пять, как всегда. До семи было два часа, и до рынка я пошёл пешком, через весь город. Было темно и скользко, рынок закрывался, торговки сворачивали мешки с картошкой. В клинике напротив горел свет: сегодня там работала не она. Я постоял у аптеки. Аптекарша за стеклом считала кассу.
Подъезд был открыт. Я поднялся на четвёртый пешком, медленно, останавливаясь на каждом этаже. На втором пахло жареной рыбой. На третьем за дверью лаяла собака. На четвёртом было тихо.
Дверь была обита коричневым дерматином. Я нажал звонок.
Денис открыл сразу, словно стоял за дверью. В футболке, в домашних трениках, красный, с бутылкой пива в руке.
— Кирюха! — Он обхватил меня свободной рукой и втащил в коридор. — Пришёл! Я думал, сдрейфишь. Раздевайся, проходи. Она в ванной, сейчас выйдет.
Не та сестра.