ярчайшего оргазма, после которого он обессилено опирался о стену сруба, а отдохнув плелся домой.
– Ох, мамуля, обожаю твои сисечки... – он покрепче сжал член позабыв обо всем на свете.
Но вдруг, совсем рядом, за его спиной раздался подозрительный шорох. Не успев толком сообразить, что к чему, Пашка взвизгнул от пронзительной боли в ухе, постарался инстинктивно спрятать член в шорты. Мочка уха горела огнем, ее старательно выворачивали на изнанку цепкие чуть испачканные в земле пальцы.
– Ат, паршивец, охальник, ты чегой-та тут делаешь! Совсем обалдел, чтоль? – старушечий голос звучал громко и уверенно, с нотками ликования и крайнего возмущения.
– Ай, баб Зина, пусти, пусти пожалуйста, – Пашка попробовал сопротивляться, но сделал только хуже. В руках этой женщины, разменявшей восьмой десяток и всю жизнь проведшей за физическим трудом, была огромная сила.
– Чаго? Пустить? Да штош ты, ирод! Куда пустить, штоб ты дальше свои зенки на баб пялил!? Тыж кабелина мелкай, – она потащила его вокруг бани к дверям, чертыхаясь по пути и готовясь вершить правосудие, не выпуская при этом Пашкиного уха.
Они добрались до дверей бани и старуха начала барабанить в них. Через несколько секунд изнутри выскочила перепуганная мать Павла, замотанная в простыню, с мокрыми всклокоченными волосами.
– Ах ты охальник шальной! На родную мамку пиструн свой теребишь?! Ох тыж, бес тебя задери! – искренне охая, старуха на отпускала ухо парня. Через налет возмущения, прекрасно было заметно то, с каким удовольствием она погружается в эту ситуацию.
– Баб Зин, что происходит, вы чего?! Ну ка отпустите Пашу, – Катерина сразу попыталась заступиться за сына, ухо которого приобрело зловещий фиолетовый оттенок.
– Катерина, ты за этого бесеныша не вступайся. Я думаешь проста так? Нет, он знаш что? Пока ты в бане моишся, он свои мудя выкатил и на тебя их елозит. Вон, смотри, морда красная срамная. – Старуха, сверкая глазами переводила взгляд с матери на сына и обратно.
Екатерина, поняв происходящее пришла в себя.
– Хорошо баб Зина, я все поняла, спасибо, я с Петей поговорю.
Опасливо поглядывая на обоих, Павел потихоньку попятился к матери, выбирая из двух зол наименьшую.
– А чейта тут говорить то? Че!? Пороть надо эту бестолочь. Он какой лоб вымахал, а мозгов на нажил! – она охала и ахала, выдавая искреннее возмущение.
– Все, я сказала хватит, значит хватит, идите домой. Мы разберемся. – мать взяла Павла за плечо и повела к дому, прекрасно понимая, что этот разговор с возмущенной старухой может продолжаться бесконечно.
Павел, спотыкаясь шел рядом с матерью, даже в этой ситуации он успел заметить, как прекрасна ее грудь, прикрытая простыней, но хорошо заметная через намокшую ткань. Вслед им раздавались возмущенные ругательства и громкие охи.
Зайдя в дом, Катя отпустила руку Павла, смерила его чуть возмущенным взглядом. Велела сесть на диван, а сама пошла привести себя в порядок.
****
В деревне редко бывает тихо, особенно когда время идет к вечеру. Но сейчас, в небольшой комнате, которую в их семье называли гостиной было тихо. Настолько тихо, что Павлик слышал скрип каждой несчастной пружины внутри дивана, когда он сел на него и затаился в ожидании тяжелого разговора с матерью. Она вышла через минуту, надев махровый халат, все также с мокрыми волосами и не самым добрым выражением на лиц.
– Ну и что ты мне можешь сказать, – она села на диван рядом и постаралась задать вопрос максимально нейтральным тоном.
Я помню