Когда он вымыл обе ступни и вытер их насухо, он наклонился над тазом и отпил немного воды — прямо из ладоней.
— Ты что? — Люська вскинула брови.
— Мамка сказала, — Мишка поднял голову, — что я должен буду жене ноги мыть и воду пить. Вот.
Люська фыркнула:
— А я разве тебе жена?
Мишка помолчал. Потом сказал тихо, но твёрдо:
— Будешь жена.
Люська уставилась на него. Долго молчала. Потом медленно улыбнулась — и сказала:
— Ну... может, и буду.
И подняла ногу. Поставила её Мишке на голову — прямо на вихры, придавила. Босая, тёплая, чистая.
Мишка замер. Сердце колотилось. Он чувствовал её пятку на макушке — тяжёлую, уверенную. И был счастлив. По-настоящему.
— Мой холоп, — сказала Люська сверху. — Мой.
— Твой, — прошептал Мишка. — Только твой.
Спать Люська устроилась на печке — там теплее всего. Забралась под одеяло, положила под голову подушку и глянула сверху на Мишку:
— А ты — на полу. Вон, матрац возьми, на коврик постели.
Мишка разложил матрац на коврике у печки, бросил на него ватное одеяло — тяжёлое, сшитое из лоскутов — и положил подушку. Неказисто, но тепло.
— Будешь спать на полу, как холоп, — сказала Люська сверху, и в голосе её была усмешка.
— Хорошо, Люся, — Мишка забрался под одеяло, улёгся на коврике. Пол был жёсткий, но Мишка не жаловался.
Люська повернулась на бок, укрылась. Помолчала. Потом сказала:
— Мишка!
— Чего, Люся?
— Воды принеси. Пить хочу.
Мишка вскочил, нашарил в темноте кружку, вышел в коридор. Там стояли вёдра с питьевой водой — холодной, колодезной. Зачерпнул, принёс.
Люська села на печке, взяла кружку, напилась. Отдала обратно:
— Всё, иди.
Мишка вернулся на пол. Только задремал — снова:
— Мишка!
— Чего, Люся?
— Ещё воды.
Он снова встал, принёс. Люська напилась, отдала кружку.
— Спасибо, холоп. Спи.
Утром Люська проснулась первой. Высунула ногу из-под одеяла — босую, тёплую ото сна — и позвала:
— Мишка!
Он вскочил с пола, ещё сонный, всклокоченный.
— К ноге, холоп! — велела Люська. — Целуй ногу своей хозяйки!
Мишка взял её ступню в руки — тёплую, мягкую, с чуть розоватой пяткой — и припал губами. К подошве, к пальцам, к пятке.
Люська смотрела сверху. Улыбалась.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Хватит. Собирайся. В школу пора.
В школу Мишка вёз Люську на санках. Она смеялась, когда санки подпрыгивали на ухабах. А навстречу шли ребятишки — из соседних дворов, с других улиц.
— Гляньте! — заорал Витька-односельчанин. — Матюхин свою барыню везёт!
— Миха — холоп! — подхватил кто-то.
— Эй, Матюхин! Ты что, конь, что ли?!
— Но-о-о! — заржал другой пацан. — Пошёл, пошёл, сивка!
Мишка не отвечал. Не огрызался. Не останавливался. Он вёз санки дальше — ровно, уверенно. Потому что ему было плевать на насмешки. Плевать с высокой колокольни. Он с радостью выполнял обязанности коня для своей повелительницы. И это было счастье.
Люська обернулась, глянула на хохочущих мальчишек и сказала громко, чтоб слышно было:
— А ну цыц! Моя лошадка — что хочу, то и делаю с ней! Завидуйте молча!
Мальчишки притихли.
— Вперёд, мой верный конь!
— Но-о-о, —сам себе скомандовал Мишка и побежал быстрее.
И санки летели по снежной дороге, а Мишка бежал, раскрасневшийся, счастливый. Его хозяйка сидела позади — довольная и гордая.
Каждый найдёт себе рай