тела идёт жар — настоящий, молодой, живой, — и как у неё самой от этого жара всё тяжелеет внизу, тянет, наливается.
Она повернулась на спину. Он лежал на боку, смотрел на неё в темноте, и рука его, будто сама, легла ей на живот. Пальцы дрожали.
Ирина накрыла его руку своей.
— Не бойся, — сказала она одними губами.
Он провёл ладонью выше, по рёбрам, по груди, и она тихо выдохнула. Потом он поднялся на локте, наклонился, и поцеловал её — неумело, слишком мокро, слишком крепко, но так, что у неё подкосилось внутри. Она обхватила его за шею, притянула, углубила поцелуй и тихо застонала ему в рот.
— Тише... — прошептал он, отрываясь. — Отец.
— Пьяный. Спит, — она сама себя не узнавала.
Он забрался на неё, и она развела колени, и когда он вошёл — сразу, легко, до конца, — Ирина выгнулась и вцепилась зубами в собственное предплечье, чтобы не закричать. Господи, вот оно. Твёрдое, горячее, живое. Он двигался быстро, по-молодому, сбиваясь с ритма, но именно так, как ей было нужно.
— Медленнее, — выдохнула она. — Не так быстро, я не железная.
Он послушался. И это было ещё хуже — то есть лучше. Она обхватила его ногами, подалась навстречу, и он застонал, уткнувшись ей в шею.
Диван под ними скрипнул.
Оба замерли.
Из соседней комнаты — храп, ровный, глубокий. Пьяный сон.
— Давай, — шепнула она. — Только не громко.
Они кончили почти одновременно, и она зажала себе рот ладонью, а он ткнулся лицом в подушку и замычал. Потом упал рядом, мокрый, тяжело дышащий. Ирина лежала, раскинув руки, и впервые за много лет у неё в ушах звенело.
— Мам... — прошептал он в темноту. — Это что сейчас было.
— Не знаю, — честно сказала она. — Но в этой квартире больше нельзя. Стены картонные.
Она поднялась, натянула халат, выглянула в коридор — тишина. Вернулась, тронула его за плечо.
— Одевайся. Выйдем.
Двор был пустой и чёрный. Машина стояла под тополями, во дворе-колодце, где не было ни одного окна напротив. Артём завёл с пол-оборота, выехал за дом, к гаражному массиву, встал под фонарём, который мигал.
Дальше всё было как в тумане.
Он разложил сиденье, она перебралась к нему, и на этот раз они не боялись ничего. Он целовал её шею, грудь, спускался ниже, и Ирина откинула голову на подголовник и позволила себе стонать в полный голос — впервые за двадцать лет в полный голос. Он взял её снова, потом, отдышавшись, ещё раз — она уже сама направляла его, жадничая, забыв про возраст, про сына, про всё.
А на третий раз он откинулся назад, и она поняла без слов. Наклонилась, взяла в руку, потом в рот — и вот тут она поняла, какая, оказывается, разница. Он был твёрдый, тяжёлый, он отвечал, он рос. Она работала спокойно, глубоко, без спешки, и он гладил её по волосам и хрипел, что долго не выдержит.
Он и не выдержал.
Они сидели потом в холодной машине, окна запотели, фонарь мигал. Ирина вытерла губы тыльной стороной руки и тихо рассмеялась.
— Три раза, — сказала она. — Твой отец за три раза в неделю столько не может.
— Мам, а дальше как?
Она посмотрела в запотевшее стекло, на тёмный двор, на окна, где спал её муж.
Ступенька 4. часть 2. Детский санаторий