Горячий борщ, принятый в таком спешном и возбуждённом ритме, мгновенно разогрел кровь. Жидкий огонь растёкся по желудку Анатолия, но основной жар устремился вниз. Тонкая махровая ткань халата, едва прикрывавшая его наготу, вдруг натянулась до предела. Член, уже стоявший колом от близости двух полуобнажённых женщин, теперь начал пульсировать, наливаясь ещё большей тяжестью. От прилива горячей крови он раздулся, стал непомерно огромным, словно наливное яблоко на ветке, и выгнул короткий пол халата, создавая под ним неприличный шатёр.
Глаза матери Лены, которые до этого скользили по столу, вдруг замерли. Она перестала жевать, вилка с куском свеклы зависла у рта. Её взгляд был прикован к тому месту, где махра очерчивала массивную головку и толстый ствол. Она не отводила глаз, даже когда Анатолий, заметив этот пристальный взгляд, покраснел и попытался чуть податься вперед, прикрыть себя локтем. Но локоть лишь подчеркнул размер возбуждения, сдвинув ткань и обнажив основание массивного ствола.
Тишина за столом стала гулкой. Только чавканье Лены нарушало это столпотворение, но она, увлечённая доеданием супа, как будто не замечала сексуального напряжения, сгущающегося в воздухе. Мать Лены медленно проглотила, не отрывая взгляда от выступа под халатом парня, и вытерла губы бумажной салфеткой.
— Ну что, — произнесла она, и голос её прозвучал хрипло, с ноткой, которую Анатолий не мог сразу идентифицировать. — Поели. Пора и отдыхать. Ленка, доча, иди спать, завтра рано вставать.
Лена, кивнув, отодвинула пустую тарелку. Она тяжело поднялась, и её халат задрался, открывая вид на её бедра и гладко выбритую промежность, но Анатолий был слишком смущён собственным состоянием, чтобы разглядеть это подробно.
— Спокойной ночи, Толик, — сонно пробормотала Лена, направляясь к своей комнате.
— Спокойной ночи, — выдохнул он, чувствуя, как его член пульсирует в такт сердцебиению.
Когда дверь спальни Лены щёлкнула, мать Лены повернулась к Анатолию. Её губы сложились в ленивую улыбку.
— А ты, Толя, оставайся в зале. Я тебе там постелю, — сказала она, подходя ближе. — Но сначала тебе бы надо ополоснуться. Смой с себя этот борщ, а то так и прилипнет к коже.
Анатолий кивнул, чувствуя облегчение от возможности скрыться в ванной. Он встал, стараясь держаться прямо, чтобы халат не задрался слишком высоко, но огромный член всё равно качался под тканью, тяжело ударяясь о бедра.
— Душ вон там, — указала она рукой в конец коридора. — Полотенце свежее на полке.
Анатолий зашагал в ванную, плотно притворив за собой дверь. Он щёлкнул замок, но тот, кажется, не защёлкнулся до конца — лёгкий скрип остался незамеченным в спешке. Сбросив халат, он шагнул в душевую кабинку и включил воду. Тёплые струи обдали тело, смывая липкий след супа, но не успокаивали плоть.
Вода плескалась по плитке, и в этом шуме мысли Анатолия путались. Он закрывал глаза, но вместо Лены перед внутренним взором всплыл образ её матери. Её огромная грудь, покачивающаяся под тонким халатом, тёмные, крупные ареолы, просвечивающие сквозь махру, и то мгновение, когда она повернулась, и он увидел её мясистые, крупные половые губы, свисающие между бёдер. Этот образ был таким неприличным, таким запретным, что член в его руке дёрнулся, став каменным.
Он взялся за ствол рукой. Кожа была горячей, скользкой от воды и мыла. Он начал двигать кистью вверх-вниз, представляя, как эти большие губы обнимают его головку. «Она смотрела, — думал он, учащая дыхание. — Она видела, какой он большой». Мысль о том, что мать Лены оценивала его размер, заставила его сердце биться ещё сильнее. Он представил, как её пальцы, вместо его собственных, скользят по венам, как она прижимает свои огромные сиськи к
Мой любимый Мишка