не ударить!» «А ты потихоньку меня лупи!» - не отступала она. Я еще, конечно, сопротивлялся, но Катя уже меня хорошо знала, и умела склонить к своей воле. Вновь мой солдатский ремень, полакомился нежной кожей ягодиц молодой девушки. Трезвому мне было труднее преодолеть себя, и удары получались слабенькими. Но настойчивая Катя все-таки уговорила меня завершить порку ударами покрепче. После чего, мы с ней предались любовным утехам в ее любимой колено-локтевой позе. А я, вводя в нее свое достоинство, неустанно думал: как может человек добровольно терпеть вот такую боль и унижение? Ведь это вопреки всем законам природы! Пни собаку на улице — так она к тебе больше не подойдет по своей воле, и, завидев тебя, будет убегать, скуля и поджав хвост! А тут все наоборот!Так и пошло мое падение в бездонную пропасть порочных страстей садомазохизма. Это только сначала было трудно, а потом все эти экзекуции вошли в привычку. А аппетиты Кати только возрастали. В скором времени ей было уже недостаточно простой порки, и она потребовала, чтоб я ее связал. «Ты что, совсем чокнулась! - в разговоре с ней я уже допускал все больше и больше грубостей, - еще чего придумаешь?» Вместо ответа, ее рука совершила неуловимое движение, и в ту же секунду моя щека вспыхнула огнем. Столь резкой пощечины мне получать еще не приходилось! Забегая вперед, скажу, что сколько в последствии мне не доводилось получать от нее ударов, я, несмотря на свой богатый опыт рукопашных схваток, так ни разу и не смог защититься! Такой резкости я никогда не встречал! Однажды, уже предчувствуя, что она готовится отвесить мне пощечину, я молниеносно вскинул левую руку, и поставил блок. Но, совершенно непостижимым образом, Катя разгадала мой маневр, и ударила левой! Если бы она занималась каким-нибудь единоборством, то у нее были бы все шансы стать чемпионкой мира! Теперь, если я не связывал Катьку, то это было для меня уже опасно: она могла меня ударить, укусить, расцарапать грудь или лицо. В армии, в разведроте, где я служил, связывать «языка» подручными способами нас учил старший прапорщик Овсяников, и вот теперь, его наука мне пригодилась в полном объеме. Сначала я просто веревкой скручивал Кате руки, после чего лупцевал ее ремнем, а затем совершал с ней соитие. Но потом, и этого ненасытной мазохистке стало мало. Мне приходилось вязать ее и по рукам, и по ногам, так, что бы на кровати, или, иногда, на стуле, она была в раскоряку. И чем больше пут было на ней, и чем унизительней была поза при этом, тем это сильнее возбуждало Катю. Меж тем, все эти отвратительные игрища не прошли бесследно для моей психики. Избивать любимую мне было тяжко, это шло в разрез со всеми моими жизненными принципами, и я все чаще и чаще находил утешение в алкоголе. Выпив, я чувствовал твердость в руке, когда опускал ремень, или кусок электрического провода на обнаженное тело подруги, а так же легче сносил ее оскорбления, укусы и побои. К тому времени мне было уже понятно, зачем она меня била, царапала и оскорбляла — только для того, что бы подогреть во мне злость, которая заставит меня сильнее пороть и унижать ее. Но несмотря ни на что, я ее очень любил! Такие наши странные отношения не остались незамеченные моими родителями: и не удивительно, ведь я, не в силах объяснить им причину ночных криков из моей комнаты, и следы ногтей на своем теле, стал только грубить им. Да и мое увлечение
Мелодия для скрипки и двух смычков