Итак, дамы и господа, мы добрались до реки Мая. Думаете, это простая река? Нет, это ямщицкая река! Со станциями, как между Петербургом и Москвой, только вместо твердой дороги водная гладь, а вместо коней гребцы. Живут на реке якуты и русские, в основном старообрядцы. На каждой станции есть изба, где живет станционный смотритель с семьей, и можно отдохнуть и выпить чаю.
Якуты все православные, с медными крестами, все молятся, но постов не соблюдают и, вообще, относятся к религии крайне формально, церквей нет, да и едят крайне скудно. Что поймают или найдут, то и едят. Какой уж тут пост!
Среди скупых на слова русских старообрядцев, которые, кстати сказать, все время прятали своих женщин, попадаются и другие русские, метисы или мулаты, с женами-якутками, тоже православные, но по другому, современному обряду. Те очень разговорчивы и предприимчивы. На одной такой станции-избе мы остановились под вечер.
Изба была большая, с перегородкой, делящей ее на две комнаты и общей печью. Замечательно, что тараканов не было! Мы попили чаю и готовились отойти ко сну, как смотритель вошел снова.
— Ваши высокопревосходительства! – обратился он к нам, смущенно покашливая в кулак. – Не желаете ли женщин до утра?
Ольгу Сергеевну Ильинскую мы давно отпустили, точнее, она уехала сама, забрав одну из наших лошадей, сказав, что до Якутска она верхом не доедет, а вот добраться обратно до Аяна сможет. Когда же мы поинтересовались, в чем причина такой перемены, она сказала коротко: «Седло!». Мужское седло натирало ей нежные места до красноты и мокроты, а других седел у нас не было. В конце концов, мы приладили ей на седло подушку, и я подарил один из своих запасных костюмов при условии, что она переоденется при нас.
Она немедленно согласилась, и принялась медленно раздеваться. Бывалая женщина, а мы ей активно помогали, хотя и без особой нужды, развязала ленты, сняла шляпку и растрепала волосы. Затем мы помогли ей расстегнуть целый ряд пуговиц от шеи до середины спины и стянули с нее дорожное платье и открыли для обозрения ее рубашку и чулки. Гиляк Афонька, который наблюдал за всем довольно равнодушно, едва не уронил свою трубочку. Когда же она развязала подвязки и скатала чулки, а мы сняли с нее рубашку, Афонька не выдержал, отвернулся от нас, отложил трубочку и принялся рукоблудничать, тяжело вздыхая. Мы же поняли, что просто так Ольгу Сергеевну не отпустим, и отметились в ее лоне каждый по разу, а она говорила: «Что же вы, господин N, уже все?», намекая на возможное продолжение.
Она, не умея справиться с мужским костюмом, попросила ей помочь надеть кальсоны с завязками и пуговкой на ширинке и рубаху с завязками у ворота. Было странно видеть, как выпирают ее большие груди из мужской рубахи, покачиваясь под тонкой тканью при каждом движении, и это вдохновило нас на еще один мужской подвиг.
Я отдал ей свой парадный костюм: фрак, сорочку, еле налезшие на широкие бедра брюки с шелковыми лампасами, а вот ботиночки она оставила свои. А цилиндр она бы потеряла, если бы не изменила прическу и не соорудила большой мягкий пучок ниже затылка, а сам шапокляк не примотала к подбородку запасными лентами.
Когда она, наконец, выехала, странно преображенная, мы спросили у Афоньки, как ему это все понравилось, он сказал: «Медведей пугать!» и плюнул.
Станционный смотритель привел всех женщин, какие у него были: жену-якутку, метиску-дочь, очень недурную на вид, и еще одну старуху, тоже якутку. С этого момента трепетных дам, которые читают о моих приключениях, прошу перестать и помочь прислуге делать что-нибудь по дому,
Панель. Машка. Пути назад нет (ч.7) (Продолжение)