Цветочный аромат лета наполнял души жителей этого маленького микрорайона сладкой дремотой и рокотом романтических снов.
Жаркое солнце дотрагивалась своими ладонями до тел молодых и обнажённых людей. Володя Пышкин, рыжеватый и голубоглазый десантник, в почетном небесном берете и тельняшки с камуфляжными штанами, ремонтировал старый, повидавший виды, красный Жигули с потёртыми, грустными фарами.
Капаясь под капотом, весь измазанный мазутом и маслом, Володя, ощущал топкое солнце, которое пронизывало лучами его темную от загара спину, широкую и сильную.
Делал он это, возле злополучного Латинского леса, который словно специально остановил его машину здесь, в темном Мордоре грешных желаний.
Рядом с низким, но плечистым Володей, стоял его отец — Гавриил Романыч.
Отец был таким же маленьким, чуть сгорбленным ослабевшим мужчиной с травмированной спиной из-за боевых действий в Афганистане. Полностью седой, с грустным, почти глядящими смерти взглядом, этот человек стоял и отстранено смотрел на своего молодого сына, гордясь им и одновременно сожалея, что воспитывая его по-другому, он так и не смог дать ему шанс. Володя — стал таким же военным, частью фаланги этого государства.
Одет Гаврил Романыч был скромно, без излишеств. Серая рубашка, потёртый джинсовый костюм и недорогие кеды, с налипшими кусочками грязи.
— Черт бы побрал этот карбюратор. Надо же какой сука вредный — говорил Володя, иногда посматривая на угрюмого отца, чтобы улыбнуться ему.
Ветер приятным холодом приближался к пожухлым ладоням зрелого мужчины и напоминал ему о днях прошедшей молодости, когда он, точно так же как и его сын, ходил в армейской форме, рядом с ним шла его девушка. Когда он точно также был весел, горяч и молод. Был центром внимания. С гитарой наперевес, он пел сложные военные песни с простыми аккордами. Повидавший смерть и запеченную от жара кровь, кипящую от страха в артериях и в венах, даже во время боя, он ощущал настоящее чувство жизни, а не это дерьмовая старость с привкусом таблеток от простатита.
— Не заводится ? — глухим, скрипящим голосом спросил Гаврил. — Столько прошло а тут даже лес этот сраный не проехали. — с иронией и злобой произнёс отец — А когда сдохну — она обязательно заведётся, эта сука.
— Да ладно, пап, но че ты ? Все у нас будет пучком. Ну хочешь, я тебя деньги дам, в кафешку сходишь похаваешь ? — задорно спрашивал Вовчик ковыряясь в этой колымаге.
— Да какая там. Чего я ? У родного сына деньги на обед буду брать ?
— Ну, во первых, родной сын уже взрослый и может порадовать родного папку, а во вторых, я тут недавно, ну, заработал, так что, давай, иди покушай. Как разберусь с тачанкой — к тебе подгребу, окей ?— подмигнув сказал Володя
— Хоккей, хоккей. Я кофейка хлопну, тогда.
— Можешь и покрепче взять, только немного — для здоровья вредно — заботливо произнес сын, устав ковыряться в машине, сев на уголок мохнатого, заросшего порослью травы, камне.
— Да не. — Сказал Гаврил и пошёл медленной походкой по протоптанной зелёной тропе.
Рядом стояли алкаши и выпивали из пластиковых стаканчиков горячее пойло, а чуть дальше был шабаш наркоманов. Двое купили, а один, ужаленный хмурым, отлеживаясь наслаждался тёплым летним днём.
По дороге в сторону небольшого кафе под броским названием «Уют», где кормили пережаренной картошкой, используя похожее на нефть масло во фритюре и поили дешевым кофе, прогорклым как жизнь, шла помпезно одетая Злата.
Нет, она не обеднела и даже не испытывала аскетично социалистических воззрений, а ела тут, просто потому что здесь было недалеко от дома, близко от отеля, где она выдавала свои услуги и недалеко от зала, в котором
Прелесть неведения