Питерская хмарь, спеленавшая город ещё с утра, к вечеру только озлобилась, разродившись мелким и прилипчивым осенним дождиком. Было ли в этом что-то особенное? Увы. Горожане, давно привыкшие и к девиациям погоды, и к сезонной инфлюэнции, щедро разбодяженной во взвеси мороси, брели, обременённые серединой недели, словно сомнамбулы в бесконечном кошмаре сна.
– Прекрасные декорации для Достоевского, не находишь? – ободряюще улыбаясь, обращается Иероним к своему спутнику, слегка опечаленному молодому человеку.
– Я как-то не дорос до Достоевского, быть может, Кафка или Гауф? – Христофор, одетый не по погоде, начинает подмерзать, а приятный алкогольный дурман необратимо выветривается.
– Да, вы эстет, батенька, хотя Игра иногда сама выбирает участника и назначает правила… – рассуждения изначально адресованы Христофору, но лёгкая отстранённость на лице считывается Иеронимом как небрежение сказанному.
Мужчина продолжает вещать толи в надежде быть услышанным, толи сотворённое изначально слово, подобно заклинанию, обретает силу, лишь будучи проговорённым.
*****
День как-то не задался, смурной и серый, с небом «как эмалированный бак с манной кашей»(1), он принял Христофора в неласковые объятия предопределённости. Следовало снова идти на службу. А шевелиться желания не было. Христофор трудился в «Театре на Литейном» в качестве звукоинженера вот уже третий год. Первые восторженные впечатления от служения в Храме Мельпомены давно притупились. Рутина ласковая, своими навязчивыми объятиями, пеленала мятежную душу, и это нравилось Христофору, и даже больше – было любо. Только душа-дурёха всё брыкалась, рвалась куда-то… А куда? Фуй её знает, сама не ведала.
По дороге в театр Христофор зашёл в пирожковую, что на углу Белинского и Литейного. Взял два с мясом и два с капустой. Пирожки были ещё горячи, и эта приятная мелочь слегка примиряла молодого работника культуры с тягостным октябрьским деньком.
Репетицию отменили. Обстоятельство это, с одной стороны, обрадовало Христофора, а с другой… нужно было опять что-то решать, а решение неизбежно влекло ответственность, пусть даже за себя, любимого.
Размышления нарушил Гасаныч, завпост(2), как обычно, без стука зашёл в радиорубку и вальяжно развалился в кресле. Молча окинув коморку мутным взором, поинтересовался – где же Андрей? Начальник звукоцеха не появлялся в театре третий день и, похоже, опять захворал недугом, что в народе зовётся «болезнью души».
– Разве я сторож брату моему? – лукавый ответ.
Христофор всё ведал, знал обо всём и завпост, вопрос скорее являлся риторическим, но служебная субординация накладывала на сотрудников соблюдение формального политеса.
Вчера состоялся генеральный прогон, техническая сторона спектакля прошла без сучка и задоринки. Все чутка это дело отметили, а Гасаныч, похоже, усугубил и теперь маялся. Разумеется, визит в радиорубку в каком-то смысле был предопределён. Нетерпеливо поёрзав, начальник технических служб театра с укоризной посмотрел Христофору в глаза.
– Так сидеть и будем, или я дверью ошибся? – конкретный вопрос требовал от собеседника не менее конкретных действий.
И действия сии последовали незамедлительно. Христофор метнулся в кандейку, извлёк припрятанное винцо. Початая бутылочка «Бюракана», одноразовые стаканчики и свежие пирожки волшебным образом материализовались на крышке студийного STM(а).
– Дверь закрыть не забыл? А то набегут ща, халявщики.
– Да, запер. Разумеется, всё в лучшем виде, – отвечая, Христофор бережно наливал винишко, придерживая бумажную посуду.
Выпили. Закусили. Обсудили последние театральные сплетни. Гасаныч заметно повеселел и подобрел.
Похмелённый завпост на прощание полюбопытствовал, кому вести вечерний спектакль, и, ободрительно кивнув, вышел. Тягостная лямка Мельпомены давно натёрла плечи, но Гасаныч, подобно Сизифу, тащил театральное бремя толи в силу привычки, толи от безысходности.
Христофор заперся и развалился в кресле, положив ноги на микшерский пульт. Делать ничего не хотелось, а дурманящий дух Бюракана, уже поселившийся в голове, приятно убаюкивал и расслаблял члены. Незаметно для себя Христофор задремал.
жена друга