Потребовалось немало усилий, чтобы ее арестовали. Университетская полиция получила приказ игнорировать откровенные провокации. Крики «свиньи!» и размахивание тяжелым плакатом с лозунгами на обеих сторонах не возымели эффекта. В конце концов Миранда приковала себя наручниками к самому провокационному объекту поблизости — полицейскому сержанту. Она щелкнула блестящими наручниками сначала вокруг его запястья, затем вокруг своего и заявила разъяренному мужчине, что теперь они «связаны узами протеста».
Это сработало.
«Вас освобождают», — сказал тюремный надзиратель на шестой день ее заключения. Он распахнул дверь камеры и жестом велел выходить.
Миранда поднялась на ноющие ноги. Она исписала несколько тетрадей тюремными записями и теперь прижимала их к груди. Страницы были заполнены лишь наполовину.
«Освобождают как?» — потребовала она. «Кто-то внес за меня залог? Потому что я отказываюсь. Никто, кроме меня, не имеет права платить за меня».
Ее залог составлял тысячу долларов, и принимали кредитки. Но из принципов она отказалась платить.
«Без залога. Подписка о невыезде. Обвинения сняты. Можете идти».
Надзиратель обладал внушительными бицепсами, на которых темные волосы придавали мужественности. Он смотрел на нее с равнодушием. Миранда была субтильной девушкой с коротко подстриженными волосами, лишь высокие аристократические скулы добавляли выразительности ее плоскому, ничем не примечательному телу. Под глазами темнели круги, а пропущенные приемы пищи давали о себе знать. В ее ежедневном расписании практически не оставалось места для сна и еды.
«Обвинения сняты», — повторила Миранда монотонно. Она зашлепала к двери в тюремных тапках.
«Точно. Сняты. На данный момент вы лишь занимаете ценное государственное имущество. Пора выходить».
«Я приковала себя к копу. Это уголовное преступление».
Что здесь вообще происходит? Она пристально разглядывала мужчину, бросая ему вызов, ожидая сексистского замечания, слова «детка».
«Всем плевать», — ответил надзиратель. «Мне плевать, всем плевать. Давай уже. Это не отель. Не «Риц». Выходи».
И это была правда. Никому и вправду не было дела.
Не было массовых протестов, никто не скандировал её имя за стенами тюрьмы. Никаких сидячих забастовок в её честь, никаких протестных песен с рифмой на «Миранда».
Что вообще творилось снаружи?
Миранда собралась и вышла за дверь.
Перед тем как выставить её на улицу, ей вернули протестную экипировку: плотный худи, две футболки, банданы в карманах, рваные джинсы на коленях. И любимые кеды с номерами ведущих новостных изданий, выведенными на носках. Она переоделась в туалете. Никто за ней не наблюдал. Она снова натянула грязный лифчик, который ей не сильно-то и был нужен, и трусы, в которых, вероятно, не стоило давать себя арестовывать.
В холле её никто не ждал.
Кроме парня, которого она смутно помнила с задних рядов митингов, собраний и комитетов. Он всегда растворялся на фоне.
«Эй, ты же...» — она поискала имя в памяти.
«Джошуа», — подсказал он. «Эй. Меня только что выпустили. Тебя тоже, да? Долгая неделя».
Джошуа успел побриться за время заточения, но его бледная шея была усеяна красными порезами, а по углам торчали клочки светлых волос. Он не выглядел как типичный активист. Тяжелые очки — легкие мишени для удара. Короткие светлые волосы, совсем короткие, в то время как Миранда привыкла к пучкам и зализанным назад прическам. Она бы заподозрила в нем провокатора, если бы его одежда не была такой же потрепанной, как её. А ещё у него на шее виднелся синяк.
«Не ожидал, что всё будет так скучно. Скучная еда, скучные дни, скучные журналы», — сказал он, поднимаясь.
«Д-да», — ответила Миранда. Она взглянула на свои тюремные записи. Она ждала, что в неё будут швыряться оскорбления, или кто-то похабно оближет её взглядом, назовёт «сахарком». Вместо этого её дни заполняла лишь серая, бесконечная скука, нарушаемая только монотонным жужжанием ламп дневного света. «Кажется, мы
Байки из щелки. Байка первая Ты рада что не включила свет?