Вика сидела в приёмной музыкального училища, её чёрные волосы струились по плечам, а тёмно-фиолетовые глаза — редкие, как вечерние сумерки — нервно бегали по облупленным стенам. Пальцы теребили край платья, оставляя влажные следы от пота. Мечта стать пианисткой, унаследованная от родителей и подпитанная её собственной страстью, горела в груди, но реальность душила, как тугой корсет. Мест на бесплатное обучение почти не осталось, а денег у семьи не хватало. Отец, водитель автобуса, приходил домой с запахом бензина, мать, швея, зашивалась до ночи за копейки. Вика знала: это училище — её единственный шанс. Других таких в регионе нет.
Дверь скрипнула, и вошёл Олег Викторович, преподаватель теории музыки. Его холодная улыбка и острый взгляд заставляли Вику чувствовать себя меньше, чем она была. Он постучал ручкой по папке с её документами, звук отдавался в ушах, как метроном.
— Виктория, вы талантливы, — начал он, растягивая слова, как ноты в ларго. — Но лимит на бюджетные места... сами понимаете. Впрочем, есть вариант.
Вика подняла глаза, сердце заколотилось. Надежда вспыхнула, как искра в темноте.
— Наш вуз сотрудничает с медицинским университетом, — продолжил он, откидываясь в кресле. — Их научно-исследовательская программа ищет добровольцев. Участникам — льготы. Возможно, место на бюджете.
— Что за программа? — спросила Вика, но голос дрожал, выдавая её страх.
— Ничего сложного, — он пожал плечами, пододвигая стопку бумаг. — Подпишите здесь... и здесь. Это формальности.
Вика взяла ручку. Текст был мелким, полным терминов — «непрерывное ношение устройства», «гормональный фон», «конфиденциальность». Она пыталась читать, но слова путались, а Олег Викторович мягко подталкивал: «Время, Виктория, время». Страх упустить шанс пересилил. Она подписала — лист за листом, пока стопка не выросла в гору. Когда она дочитала до фразы «невозвратное согласие», было поздно. Психологический капкан захлопнулся: отступить значило признать, что она зря потратила время сотрудников, что она слабая, что она подвела родителей. Вика стиснула зубы и поставила последнюю подпись, чувствуя, как что-то внутри сжимается, как струна перед разрывом.
* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *
В лаборатории медицинского университета пахло спиртом и металлом. Лаборантка, женщина с усталым лицом и тугим пучком, держала устройство — металлическое нижнее бельё, блестящее, как хирургический инструмент. Вика нахмурилась, глядя на холодный блеск. Пояс целомудрия? В XXI веке? Лаборантка уклончиво объяснила:
— Оно измеряет гормональный фон. Датчики фиксируют данные. Непрерывность ношения важна. Даже секунда без устройства — и эксперимент рухнет.
Вика, краснея, разделась за ширмой. Металл обхватил бёдра, талию, холодя кожу, как ледяная рука. Замок щёлкнул, как приговор. Механизмы — хитрые клапаны — позволяли справлять нужду, но блокировали... всё остальное. Она поняла это дома, в ванной, когда пальцы наткнулись на гладкий металл там, где раньше была свобода. Самоудовлетворение? Невозможно. Месяц. Вика сглотнула, глядя в зеркало. Её фиолетовые глаза потемнели, как будто отражая стыд. Она выдержит. Она же одухотворённая, её мир — музыка, а не... это. Парня нет, искушений тоже. Всё будет просто. Правда?
Стыд кольнул её, как игла. Она представила, как рассказывает об этом кому-то — подруге Оле, родителям. «Меня заперли в этом... устройстве». Лицо запылало. Мысль, что кто-то узнает, что кто-то увидит её слабость, была невыносимой. Но мечта о пианино, о сцене, о музыке пересилила. Вика легла спать, чувствуя тяжесть металла, как напоминание о сделке. Ей снились клавиши, но они были холодными, как её бельё.
Просто история