Когда я вхожу в подъезд, в нос бьет запах настоявшейся канализации и затхлого сигаретного дыма. Одинокая лампочка без плафона освещает облупившиеся стены. В начале восьмидесятых подъезд перекрасили, но за десять лет краска из ярко зеленой стала грязно-салатовой. Подтеки мочи и разбитый кафель на ступеньках только дополняют картину.
На стене под лестницей много разных надписей. На уровне груди полустертый текст: «Тима, отсоси, пожалуйста». Рядом нарисована большая, черная и сочная, судя по капающей смазке, женская вульва. Ее нарисовала Настя, пока я, следуя первой надписи, отсасывал ее жениху Паше прямо под лестницей.
Одной рукой Настя гладила меня по затылку, а другой размашисто чертила по стене углем. В угле она испачкала всю руку, но мы спешили, поэтому в ЗАГС ей пришлось ехать так. В такси, которое Настины родители заказали в качестве свадебного подарка, Паша слизал угольную черноту с ее пальцев.
Я тоже тогда запачкался – на коленях брюк остались сальные пятна, а на воротнике рубашки повисла жирная нитка спермы, которую я заметил только когда мы уже входили в ЗАГС. «Боже, какой пустяк» комментирует это неизвестный автор подъездных надписей примерно там, где об стену терся задницей Паша.
Я иногда останавливаюсь, чтобы почитать надписи, но сегодня я несу в руках спелый и очень тяжелый арбуз. Я купил его на неожиданно возникшем возле метро развале из-за привычной необходимости покупать все, что можно купить. Перебои с продуктами вроде уже закончились, но глаз все равно дергается.
Отданные за арбуз деньги можно было бы потратить с большей пользой, но, с тех пор как у нас в квартире поселились Юля с Владом, появилась возможность не так сильно париться про финансы. Их кооперативные заработки покрывали наши с Настей и Пашей траты с большим запасом.
Они же принесли в нашу жизнь постоянный запас презервативов, смазку и большой резиновый член с упряжью. И если презервативы и смазка были нужны в основном им самим, то вот член на упряжи служил всем. Именно этим членом Настя часто трахала Пашу, пока это не стало для нее слишком тяжелым из-за беременности. К четвертому месяцу живот у нее стал такой, что сил в сексе худенькой Насте хватает только на то, чтобы принимать члены в себя. Даже стоя на четвереньках ей приходится упираться лбом в спинку дивана, иначе руки ее не удержат.
Арбуз у меня в руках толстый и упругий – прямо как Настин живот. Я тащу его с трудом и думаю о том, что в двадцать семь лет не справляться с арбузом это стыдно. Насте вот на два года больше, а со своим животом она носится по квартире будто ей двадцать. Думать об этом я могу только на лестнице, потому что когда мы с ней начинаем жаловаться на возраст, то всегда оказываемся в меньшинстве, потому что Юле и Паше уже по тридцать, а Владу почти тридцать два.
Добравшись до нашего этажа, я стучусь в дверь лбом, чтобы не опускать арбуз на пол, но выходит слишком тихо. Дверь в какие-то давние времена была обита жирной резиновой на вид кожей, затянутой в железную сетку, и на ощупь больше всего напоминает человеческую подошву, порезанную ножом. Я даже провожу по ней языком, чтобы проверить, не останется ли на губах вкус пота. Кожа двери холодная и шершавая, будто хозяйка или хозяин стопы прошлись босиком по ледяному асфальту.
Я все-таки опускаю на пол арбуз и сам открываю дверь. В прихожей стоят ботинки, по которым видно, что все дома, а по брошенной поверх Настиных туфель одежде и звукам, доносящимся из комнаты, становится ясно, что вернувшегося
Ева, или Жена моего брата