Мягкий, знакомый аромат ее духов - смесь дорогого и чего-то уникального для нее - разбудил его раньше, чем ее голос. Это заполнило его комнату, запах, который означал дом и утешение все его восемнадцать лет.
— «Юра, солнышко, проснись» - ее голос, низкий, теплый, такой родной, взбодрил его - сегодня мы едем на дачу. Помнишь?»
Он открыл глаза. Она стояла в его дверном проеме, освещенная светом в зале. Баба Аня. Она уже была одета в свой любимый утренний халат, темно-изумрудно-зеленую вещь, сделанную из тонкого, шелковистого материала, который ничего не делал, чтобы скрыть женщину под ней. Он был плотно завязан вокруг ее щедрой талии, натягивая ткань на великолепное набухание ее бедер и спелый, тяжелый изгиб ее нижней части. Контур был безошибочным, идеальная тень в форме сердца на фоне яркого коридора.
— «Я помню, Бабуль» - пробормотал он, его голос все еще был густым от сна, и что-то еще - внезапное, настороженное напряжение.
Она издала мягкое, рассеянное гудение и повернулась, чтобы уйти. Боже! Когда она двигалась, халат натянулся выше, оголяя щечки ее задницы. Ее попка покачивалась. Это было медленное, бессознательное, гипнотическое виляние ее бедер, отскок и тряскание этой великолепной задницы, которую цепляющийся шелк выделял с каждым шагом. Он смотрел, ошеломленный, пока она не исчезла вниз по коридору к кухне, звук ее мягкого гула и нежный грохот сковородок вскоре последовали за ним.
Он лежал еще некоторое время, тонкая простыня была слишком крошечной, чтобы скрыть внезапную, настойчивую твердость, накрывая его боксеры. Изображение было обожжено на задней части его век. Это колебание. Это было непреднамеренно, сказал он себе.Так она всегда двигалась. Но сегодня утром, сквозь туман сна и интимную раму двери его спальни, все было по-другому. Это было похоже на приглашение, которое его тело отчаянно хотело принять.
— «Юрочка, завтрак скоро будет готов, иди кушать!» - ласковый, теплый голос прозвучал из кухни.
Насыщенный, маслянистый аромат жарочного теста наполнил уютную кухню, знакомая воскресная утренняя симфония. Юра сидел за маленьким деревянным столиком. Его кофе остыл, кружка осталась нетронутой. Все его внимание было сосредоточено на фигуре, изящно двигаясь перед плитой.
Бабушкин шелковый халат, свободно завязанный на талии, мало что делал, чтобы скрыть великолепную топографию ее тела. Она была спиной к нему, и дыхание Юры перехватило, когда она слегка наклонилась, чтобы перевернуть золотисто-коричневый блин на сковороде.
Тонкий шелк ее халата натягивал впечатляющий изгиб ее задницы. Это было пышное, тяжелое, совершенство в форме сердца, памятник зрелой женственности. Каждая щедрая щека была отдельным, мягким шаром, качающимся с гипнотическим, нежным ритмом, когда она работала. Ткань цеплялась за глубокую, многообещающую расщелину между ними, намекая на теплую, скрытую плоть внизу. Он мог проследить мощный изгиб ее бедер, который вспыхнул из ее узкой талии, силуэт, который говорил о пожизненной силе и чувственности. Он больше не был мальчиком, просто посетителем дома своего детства; он был мужчиной, наблюдающим за разрушительно привлекательной женщиной, и жар на кухне внезапно исходил не только от плиты.
Анна выглядела совершенно забывчивой, напевая под нос старую народную мелодию. Она сложила стопку пушистых блинов на тарелку.
— «Сгущенное молоко - лучшая часть, Юрочка» - сказала она, ее голос был теплой, дымной мелодией. Она сняла металлическую крышку с банки сгущенки. Она окунула два пальца в вязкую сладость, собирая щедрый, капающий шарик. Медленно, почти ритуально, она поднесла пальцы к своим полным, окрашенным губам. Ее рот открылся, и ее язык, розовый и обдуманный, выскользнул, чтобы вылизать сладость с кончиков ее пальцев.
Он смотрел, совершенно ошеломленный, как ее губы закрылись вокруг ее пальцев, ее щеки слегка выдолблены, когда она высасывала их
Деревенский жеребец