Тяжесть. Она начиналась где-то в глубине живота, тупая, ноющая, и к ночи разливалась по всему телу, превращаясь в невыносимую, физическую тоску. Катька ворочалась на краю огромной супружеской кровати, спиной к массивной, храпящей спине мужа. Между ними лежал целый океан — холодный и безжизненный.Недоеб. Это грубое, просторечное слово, как заезженная игла, вечно сидело в голове. Оно идеально описывало всё: и пустоту, что зияла внутри, и раздражение, выливавшееся в беспричинный ор на детей, и тупую, бессильную злобу на Игоря, который вот уже лет пять, наверное, не смотрел на неё как на женщину. Он смотрел сквозь неё. Она стала для него мебелью. Удобной, функциональной, но абсолютно не сексуальной. Старой, замызганной тряпкой, которую используют для грязной работы, а потом бросают в угол, не глядя.
Этот день ничем не отличался от сотен предыдущих. Утро началось с того, что Игорь, хмурый и невыспавшийся, грубо оттолкнул её руку, когда она попыталась поправить ему воротник перед работой.
— Не мешайся под ногами, — буркнул он, даже не взглянув.
Она отшатнулась, словно её ударили. Весь день прошёл в беготне по накатанной колее: магазин, где она в очередной раз подсчитывала каждую копейку, готовка — Игорь любил, чтобы на столе было много и жирно, уборка — он терпеть не мог пыль и крошки. К вечеру, когда в доме лоснился паркет и на плите булькал кастрюля с щами, на неё накатила та самая, знакомая до тошноты волна пустоты. Она села на кухне, смотрела, как за окном гаснет осенний день, и пила остывший чай. В ушах стоял монотонный гул: «Конвейер. День сурка. Конченная, никому не нужная жизнь».
Внезапный, резкий, наглый звонок в дверь заставил её вздрогнуть, чуть не уронив кружку. В сердце ёкнула глупая, наивная надежда: может, Игорь? Может, забыл ключи? Может, вернулся с работы пораньше... Но нет. В глазке колыхалось перекошенное, знакомое лицо. Сосед Лёха. Открыв дверь, её ударил в нос тяжёлый запах дешёвого пива, пота и чего-то ещё едкого, может, махорки. Его маленькие, хитрые глазки блестели мокрым, неприятным блеском.
— Кать, впусти. Дело есть. Срочное. Про твоего кобеля, — просипел он, и его голос звучал как скрип ржавой двери.
Она, не думая, машинально, впустила его. Лёха, не снимая грязных, забрызганных осенней грязью кроссовок, прошлёпал в гостиную и плюхнулся на её диван, развалившись с видом полного хозяина. Он устроился поудобнее, закинув ногу на ногу, и только тогда достал из засаленного кармана куртки потрёпанный смартфон.
— Держи. Смотри. Только, блядь, не ори, а то соседи услышат, — бросил он, протягивая ей телефон.
Катька взяла его с нехорошим, сосущим под ложечкой предчувствием. На экране было чёрно-белое видео, снятое с верхнего ракурса, будто с полки или со шкафа. Она тут же узнала свою же гостиную, свой диван, свою напольную вазу. Потом в кадр вошли Игорь и Машка. Сначала всё казалось невинным: они смеялись, смотрели какой-то сериал, дочь что-то живо рассказывала, размахивая руками. Потом Игорь обнял её за плечи, его рука медленно, почти небрежно, скользнула вниз, по её спине, и остановилась на округлости ягодицы. Он сжал её, и Машка не отпрянула, а лишь кокетливо засмеялась. У Катьки похолодели пальцы. А дальше... Дальше пошло такое, от чего у неё перехватило дыхание и кровь ударила в голову, чтобы тут же отхлынуть, оставивая ледяную, оглушающую пустоту. Игорь, её муж, срывая с Машки кофту и джинсы, прижал её к тому самому дивану, на котором она, Катька, каждый вечер сидела и вязала свои дурацкие, никому не нужные салфетки. И начал её трахать. Сначала просто, по-мужски, сверху, засунув её ноги
Эрекция под майонезом