Пастор Дмитрий Соколов сидел в своем кабинете, где воздух был пропитан ароматом старого дерева, воска свечей и едва уловимой сладостью женских духов. Он внимательно слушал супружеские жалобы Якова и Елены Петровых — своих прихожан, чья некогда жаркая любовь медленно угасала под тяжестью лет и привычки.
Через сорок минут он откинулся в кресле и посмотрел на них с той особенной, проникающей в душу улыбкой, от которой у многих женщин в Ангеловке учащался пульс.
— Могу ли я быть с вами предельно откровенным? — спросил он тихо, но властно.
Они кивнули.
— Яков, ты тоскуешь по спонтанности и огню в вашей спальне. Елена, ты мечтаешь, чтобы муж снова смотрел на тебя так, словно ты — единственная женщина на свете, чтобы его руки были смелыми, а поцелуи — жадными.
Он помолчал, давая словам отозваться в их сердцах.
— Завтра — Осенний фестиваль. Но в соседнем Каменске... там все еще помнят старые традиции. Я предлагаю вам поехать туда вечером. Оденешься соблазнительно, Елена. По-настоящему соблазнительно. Яков, держи ее за руку на людях, целуй при всех, покажи ей, что она по-прежнему желанна, как в юности.
Елена вспыхнула, но в глазах ее мелькнуло что-то давно забытое — искра, которую она сама боялась в себе признавать.
— Но Каменск... — начала она.
Пастор мягко прервал:
— Каменск — место, где дозволено то, что здесь, в Ангеловке, прячут даже от самих себя. Вечеринка у господина Смирнова всегда была... освобождающей. Мы с Лидией ходили туда много лет подряд.
Он посмотрел на Елену долго и проникновенно.
— Ты очень красивая женщина, Елена. У тебя пышная, тяжелая грудь, широкие бедра настоящей женщины и тот высокий, крутой, манящий зад, который заставляет мужчин забывать о благочестии. Ты прячешь это под строгими платьями, и это отчасти моя вина — я слишком часто говорил об искушении. Но когда мужчина и женщина любят друг друга, они должны дарить себя полностью. Без остатка.
Яков взял жену за руку, голос его потеплел:
— Я до сих пор помню, как ты появилась на студенческой вечеринке в костюме Плохой Девочки... Ты была тогда такой дерзкой.
Елена покраснела до корней своей длинной толстой русой косы, которая всегда лежала у нее на груди, словно символ скромности.
— Оживите это чувство, — мягко предложил пастор. — Завтра. Только на одну ночь позвольте себе быть теми, кем вы были до того, как жизнь научила вас стыдиться желания.
Когда дверь за супругами закрылась, пастор откинулся назад и тихо, почти рычаще выдохнул:
— О, Господи...
Восемнадцатилетняя Катя Петрова — старшая пионервожатая, гордость школы, дочь Якова и Елены — медленно подняла голову. Ее полные, мягкие губы блестели. Длинная густая русая коса, слегка растрепавшаяся от долгого старания, лежала на обнаженной груди. Она только что проглотила первую, густую порцию его семени и теперь смотрела на пастора снизу вверх глазами, полными преданности и сладкого греха.
Девушка была полностью обнажена под клетчатой юбкой, задранной до талии. Ее тело — юное, но уже щедрое: тяжелая высокая грудь с темно-розовыми сосками, тонкая талия, переходящая в широкие, женственные бедра и высокий, упругий, идеально круглый зад — медленно опустилось на мощный, девятидюймовый ствол пастора.
Катя тихо застонала, когда он вошел в нее до самого основания. Она чувствовала, как ее нежные стеночки растягиваются, обхватывая его горячую, пульсирующую плоть. Это было больше, чем просто удовольствие. Это было поклонение.
— Ну что, моя девочка... чему-нибудь научилась сегодня? — спросил Дмитрий, положив сильные ладони на ее бедра и помогая ей двигаться.
— Да... пастор... — выдохнула она, начиная медленно и глубоко насаживаться. — Я слушала... каждое слово... пока сосала вас...
Вилла