выдымил папиросину, отщёлкнул ее в сторону красиво, потом сказал нам: —Пацанье, а ну-ка пошли со мной, — даже не сказал, а приказал. Нас было тогда, мальчишек пять или шесть, сейчас уже не помню. Одногодок, лет шести-восьми. Отказать Лешке было, заведомо подписать себе смертный приговор. Ну, не приговор, но гулять, потом лучше не выходить. Лёшка не любил, если кто-то делал не так, как он хотел. И вот мы стоим в заплеванном, затхлом, замешанном на кошачьем и табачном перегаре, гниющих овощей запахе подъезде, смотрим на Лёшку: чего он нас сюда притащил? Чего хочет? А Лешка выстрелил из пачки еще одну «беломорину», прикурил. Сощурился, отгоняя дым рукой: —
Сестры палачи