большой ладонью за левую грудь, и уткнувшись ей в затылок, шумно вдохнул запах «Fleurs d‘amour».
— Как глупа бывает иногда юность, — сказал он, поглаживая грудь Насти. — Если бы теперь к нашему опыту старых грешников да прибавить силу и смелость молодости! Как часто мы штурмовали крепость, когда ее ворота были гостеприимно раскрыты. Сколько раз мы принимали за суровый отказ самые решительные авансы... — Говоря это, он щурился от дыма сигары, мечтательно улыбаясь каким-то давно исчезнувшим образам.
— Было это очень давно... Я только начал свою военную карьеру. Мой ротный командир — необыкновенно свирепый с виду, но, очень добрый усач — однажды пригласил меня к нему отобедать.
По правде говоря, я думал, что мне предстоит длинная распеканция за какую-то непонятую мной тонкость солдатской науки. Но я ошибся. Капитан принял меня очень внимательно, и едва мы сели, как вошла его жена.
— Вот, Сашенька, — сказал он, — представляю тебе нашего ефрейтора.
Ах, какая она была милая, эта Александра Борисовна! Да-да, к тому же моя полная тезка. Это нас как-то сразу сблизило. Лицо у нее было такое волшебное, как будто бы в рамке пышных, рыжих волос. Глаза темно-карие... А губы! Именно в губах и заключалось все очарование ее лица. Я никогда потом в жизни не видал таких губ, немного припухших, как будто после поцелуя, прекрасно изогнутых, свежих и выразительных.
С первого же дня она установила между нами игриво-легкие отношения. Я ежедневно обедал у ротного и скоро сделался у них своим человеком. Она со мной совсем не стеснялась: посылала по разным своим поручениям, таскала меня за собой по лавкам в качестве провожатого и добровольного носильщика. Даже, пардон, дамское белье она покупала при мне... Я целые дни проводил около нее. Каждый раз, когда капитан, возвращаясь со службы, заставал нас вместе, я вскакивал и краснел, как мальчишка, но, видит бог, что ничего дурного между мной и Сашенькой не было.
Когда мы играли по вечерам в преферанс, она постоянно прижимала кончиком ботинка мою ногу, или совсем расшалившись, клала руку на мое колено. Ей доставляло удовольствие играть со мной, как кошка с мышкой. Вероятно, она сознавала мою полную для нее безопасность и потому безнаказанно пробовала на мне свои коготки... А я?.. Я только млел и мучился... Трудно ведь, в двадцать два года, когда кровь так горяча, выносить ежедневно подобное от красивой женщины. Часто, очень часто, уходя от них поздней ночью, я с горечью думал о том, что она, возбужденная этой игрой, остается наедине с мужем... А мне приходилось сломя голову бежать на театральную, к Зизи, и за мятый рублевик спускать пар.
Если иногда, возбужденный чуть не до потери рассудка кокетством Сашеньки, я хватал ее руки и крепко сжимал их, что-нибудь страстно восклицая, она мгновенно отрезвляла меня:
— Что с вами? Что с вами, Александр Борисович? Вы нездоровы? Может быть, вам надо холодной воды?
Так прошла зима, а в марте наш батальон должен был передислоцироваться. Я забежал к Сашеньке, чтобы проститься, на другой день она тоже уезжала.
В квартире остались лишь голые стены, все вещи еще с рассветом были отправлены на вокзал. Сашенька сидела на полу около окна на большой охапке соломы.
— Я пришел проститься с вами, Александра Борисовна. Мы больше никогда не увидимся, - сказал я грустно.
Она показала мне знаком, чтобы я сел рядом с ней.
— Вы будете обо мне вспоминать? — спросила она.
— Конечно, буду всегда.
— И, конечно, дурно?
— Александра Борисовна!
Я взял ее за руку, и она не сопротивлялась. Я привлек ее к себе, ее губы
попал